Макс опять начинает разговор с анекдота, как тогда на Занзибаре, и меня моментально охватывает дурное предчувствие. Но когда он умолкает, я громко смеюсь, и на это у меня есть целых две причины: во-первых, шутка меня по-настоящему развеселила, а во-вторых, услышав мой хохот, Макс тоже не может удержаться от смеха.
Хотя беседа длится недолго, у меня складывается впечатление, что Макс ведет себя адекватнее, чем на Занзибаре, где изливал на меня потоки своего остроумия безостановочно. Макс говорит, что хотел бы повидаться и готов приехать в мой город. Он предлагает встретиться сегодня в восемь в ресторане «Бык».
Все еще сонный, я принимаю его приглашение не задумываясь. Задумываться начинаю только днем, потому что после телефонного разговора я опять вырубаюсь и встаю только за полдень.
Зачем я понадобился Максу? Он хочет отблагодарить меня? По телефону он ничего не объяснил, а лишь сказал, что желает увидеться. Но что он вообще за фрукт и чего от него ожидать? На Занзибаре он разгуливал в костюме масаи… Может, Макс увлекается эзотерикой? Может, он из тех людей, кого алкоголь делает раскованным и агрессивным? Может, он полагает, что встреча на острове судьбоносно связала нас? А может, считает, что нас свела какая-нибудь богиня из масайского пантеона?
От моего дома до «Быка» рукой подать, но, пока я иду к ресторану, начинается снегопад. Тяжелые хлопья снега валятся с неба с такой отчаянной скоростью, будто вознамерились расшибиться оземь. В преддверии встречи с Максом меня одолевают нервозность и любопытство, однако тащиться в ресторан мне совершенно не доставляет удовольствия. Да, мне интересно, что за человек этот белый масаи, но в такое ненастье я с куда большей радостью сидел бы у себя в гостиной, а не мотался по улицам.
Когда я вхожу в бар, Макс уже расположился за столиком и потягивает пиво.
Не будь Макс единственным посетителем, сидящим в одиночестве, я ни за что его не узнал бы: щеки гладко выбриты, весь как-то раздался вширь, словно к нему прилипли те несколько кило, которые сбросил Йохан.
На нем джинсы, переживающие осень своей жизни, поношенные кроссовки, футболка и свитер. «По-видимому, живет скромно», — отмечаю про себя, подходя к столику. Должно быть, работает из дома или в фирме, где сотрудники вправе одеваться, как им вздумается. На спинке стула висит непромокаемая ветрозащитная куртка. Прическа у Макса тоже не та, что была три года назад, — волосы коротко подстрижены. Большая часть шевелюры по-прежнему черная, однако у висков в нее въелась седина, напоминающая подпалины.
На первый взгляд Макс кажется безмятежным и расслабленным. Наметившийся живот и проседь в волосах придают его облику величавость, однако мои воспоминания о том, каким я видел его на Занзибаре, слишком яркие, чтобы доверять этому впечатлению.
Двигаясь с некоторой неловкостью, он поднимается из-за стола, приветствует меня и крепко жмет мне руку.
— Я раньше тоже жил в этом городе, — говорит он, когда мы усаживаемся за столик. — Но теперь снова перебрался в Лахен. Я там родился и вырос.
Затем Макс задает мне все вопросы, которые не задал при нашей первой встрече: кем я работаю, кто я по образованию, где провел детство, что делал тогда на Занзибаре и так далее.
Я потягиваю пиво и отвечаю коротко, полагая, что Макс намерен обсудить что-то еще. Он, похоже, никуда не торопится и засыпает меня таким градом уточняющих вопросов, что в какой-то миг я прихожу к выводу: «Видимо, все-таки позвал просто поболтать».
Наконец Макс переходит к делу:
— Можешь рассказать, что произошло тогда на Занзибаре?
Он хочет, чтобы я рассказал ему, что произошло на Занзибаре? Я-то думал, рассказывать будет он…
— Видишь ли, я ничего не помню, — поясняет Макс. — Ни тебя, ни скандалов, ни драк, ни того, что я носил масайский костюм. Все, что мне известно, я узнал от отца и Йохана. Они поделились со мной тем, что услышали от тебя.
Я обстоятельно рассказываю Максу о том, как он в костюме масаи подошел ко мне в баре при отеле, как мы болтали минут сорок, после чего он откланялся, а спустя несколько часов я нашел его на пляже и привез в столичную больницу.