Вероятно, его откровенность возрождает к жизни чахлые остатки моего журналистского инстинкта. Захватывающая биография Макса представляется мне полем плодородной земли, которое застоялось под паром. Неурядицы с душевным здоровьем имеются у множества людей, при этом лишь некоторые из них отваживаются так открыто анализировать свой жизненный путь.
Макс не первый мой знакомый с психическим заболеванием. В параллельном классе средней школы со мной училась девочка, которая иногда неделями пропускала учебу, потому что лежала в психиатрической клинике. Подробностей мы не знали и не спрашивали. На предплечьях девочки были видны шрамы, и все мы сторонились ее как чего-то непонятного, непредсказуемого и ужасного.
Моя мама тоже страдала душевным недугом. О ней я мало что помню — мама покончила с собой, когда мне было два с половиной года. О ее болезни я практически ничего не знаю, потому что отец всегда отказывался обсуждать со мной эту тему.
Макс говорит о своей проблеме без малейшего стыда. Его биография кажется мне великолепным материалом для статьи, которую я мог бы продать в какой-нибудь журнал с большой читательской аудиторией.
Пока не знаю, где опубликую эту статью, если Макс одобрит мою инициативу. Можно, конечно, и в той газете, в которой я работаю. Правда, в этом случае текст придется ужать, потому что репортаж должен занимать максимум одну страницу.
Во время очередных посиделок в кафе я спрашиваю Макса, как ему такая идея.
— Нет, я этого не хочу, — отвечает он.
8
Однажды, когда мне было два с половиной года, мама приняла больше таблеток, чем может усвоить человек, который не хочет умирать. Тем самым она положила конец тяжелой депрессии, мучившей ее долгое время, а заодно и материнству.
У меня сохранились всего два воспоминания о маме. Одно было и остается светлым, другое пугало меня на протяжении многих лет.
Первое: я застрял в плавательном круге. Из воды прямо передо мной появляется чудище. У него мутно-зеленые волосы, извивающиеся, будто длинные тонкие змеи. Потоки воды струятся с головы по этим колышущимся змееподобным прядям. Из-под зеленой шевелюры и потоков сверкающей на солнце воды на меня смотрят два темных глаза. Я на мгновение замираю, а потом начинаю истошно вопить. Мама стряхивает водоросли с головы и смеется. Протягивает руки, берется за плавательный круг. Мамины теплые влажные губы чмокают меня в макушку. Я визжу от удовольствия.
Второе: мама сидит на диване и плачет. Я у нее на коленях. Ее слезы текут по моим щекам, я чувствую во рту соленую влагу. Мама прижимает меня к себе, мне становится больно, на глаза наворачиваются слезы. Мне нечем дышать. Мои крики захлебываются между ее грудями. Кто-то, возможно отец, освобождает меня из маминых удушающих объятий и уводит прочь. Я не вижу маму, но отчетливо слышу ее рыдания.
В детстве и юности эти воспоминания были для меня очень важны. Когда я поделился ими с отцом, тот сказал, что такого я помнить не могу — вероятно, просто видел фотографии и сам все придумал.
Но у нас нет ни одной фотографии, на которой я был бы в плавательном круге. Вообще ни одного снимка, на котором мы с мамой купаемся.
Недавно я читал выдержку из одного неврологического исследования. По мнению его авторов, всякий раз, когда мы прокручиваем в голове то или иное событие прошлого, наше отношение к нему чуть-чуть меняется. Так что те два эпизода из моей памяти, скорее всего, являются лишь воспоминаниями о воспоминаниях.
Поскольку на момент маминого самоубийства мне не исполнилось и трех лет, в детстве я скучал не конкретно по ней, а по маме как таковой. Если я приглашал одноклассников на день рождения, курьер приносил пиццу, мы ее быстро уминали, после чего отец брал контейнер с мороженым, втыкал в него именинные свечки, чтобы я их задул, а потом садился в кресло с книгой и погружался в чтение, не мешая мне и гостям смотреть телевизор. Ребята были в восторге, мне же отчаянно хотелось, чтобы к столу подали торт домашней выпечки, а потом нам организовали веселые игры.
Я часто расспрашивал отца о маме. Он садился возле моей кровати и говорил, пока я не засну. Иногда я просыпался, а папа все еще сидел и говорил. Большую часть того, что он рассказывал, я позабыл и впоследствии уже не мог узнать заново, потому что с каждым годом папа делался все молчаливее и все упорнее отказывался ворошить былое.