Подругу Акима звали Александрой Белоконь, она же Марта Гуттингс, супруга миллиардера Авессаллома Гуттингса, который отправил ее с большим чемоданом долларов на Филиппины к чудодейственным хирургам-хилерам (не киллерам), которые бескровно покопались в ее внутренностях голыми пальцами (операция Усама-12), вытащили из желудка какой-то кровавый ошметок, назвав его Загной, затем шлепнули Марту (Александру) по впалому животу маленькой филиппинской ладошкой и сказали, что она здорова. И как была — голая, тощенькая, словно скелет, без грудей, высохших во время болезни, налысо облезлая, Марта Гуттингс сползла с хирургического стола и, потерянно улыбаясь, побрела вдоль берега лагуны в левую сторону.
Никому не ведомыми путями (да и кому это надо было бы — ведать об этом?) Александра Белоконь оказалась сначала в Париже, встретилась там с Акимом, затем сбежала от него в Триест. Там ее и отыскал Аким, стал приезжать к ней каждый год, меняя то и дело род занятий, и накоротке встречался с Александрой. Однажды холодным ноябрем дул свирепый мистраль с моря, срывая шляпы и шарфы с прохожих, вырывая из рук зонты и унося по воздуху музыкальные инструменты уличных музыкантов из России, зарабатывавших себе на пропитание вдали от родины. Среди них был и постаревший Аким, тогда уже музыкант, отрастивший длинные седые волосы и игравший на барабане. Его большой барабан, для потехи выбранный из самых больших в мире — корейский инструмент под названием Пхук, — подбросило высоко в воздух неудержимым порывом зимнего мистраля, затем швырнуло оземь. И, с грохотом подскакивая и крутясь в воздухе, барабан унесся с площади в ближайший переулок. Барабанщик побежал вслед за улетающим барабаном — с тех пор Акима не видели в итальянском городе Триесте. Но там кое-кто еще долго помнил, как бежал Аким в развевающемся черном плаще, с бушующими вихрями седых волос на голове, протянув вперед руки.
Александра Белоконь, с которой Аким сделал шестнадцать портретов — по одному портрету в год, значит, — в продолжение этих шестнадцати портретов хранила суррогатные веру-надежду-любовь, пока однажды Акима не унес с городской площади холодный ноябрьский мистраль.
Последняя же картина пребывания на земле телесной Александры Белоконь скомпоновалась в тот весенний вечер на обрывах Триеста, когда в полумгле, возле какой-то неухоженной виллы, на входе в полуподвал которой дверка была сорвана и висела косо на одной петле, Александра остановилась, постояла, призадумавшись, ровно одну минуту, затем без оглядки ушла вниз, в темноту полуподвала, уводимая за руку своим ангелом-хранителем. Через эту дверь, висевшую криво и безнадежно не закрывавшуюся, Александра Белоконь обратно уже не выходила никогда, то есть нигде. Громадные толстые корабли, выходя из гавани, печально отсылали в мир без Александры свои прощальные гудки. Улетевший вслед за своим большим барабаном Пхуком, Аким оказался в Корее эпохи Силла, и там он сначала был музыкантом, барабанщиком на торжественных королевских процессиях, затем увлекся рисованием и стал художником, изображавшим исключительно одних тигров, а в преклонные годы стал поэтом и удалился жить в горы Сорак, построил хижину у водопада Бамсе.
В те свои годы, когда Аким был еще художником, у него была молодая пригожая жена Содя, она родила ему двух дочерей, по имени Чундя и Мидя, которые еще в детстве умерли, намного опередив свою матушку. Но, прожив с нею двадцать шесть оборотов земли вокруг солнца, Аким ушел в поэзию, словно в мир иной, и стал поэтом, словно солдатом в этом мире, и оставил свою супругу Содю одну доживать жизнь без него. На прощанье он подарил ей картину, на которой была нарисована морская нерпа, и это оказалось единственное изображение не тигра, но другого животного. На всех остальных сотнях рисунков были сплошь тигры: выходящие из-за скалы, прыгающие с сопки, выпустив когти, прячущиеся в зарослях бамбука, отраженные в воде, пойманные в сети, готовые к нападению и даже плывущие по реке, выставив из воды голову и кончик хвоста. Картина же с морским тюленем была необычной и единственной в творчестве художника. Когда он безвозвратно удалился в поэзию, как в иной мир, жена его Содя через две реинкарнации оказалась в столичном городе Сеуле — и с теми же двумя дочерьми, семи лет и четырех. Держа обеих за руки, она и предстала перед Акимом, который также через две реинкарнации, в новой жизни, стал знаменитым писателем, и ему новая Содя сказала: «Сэнсэй, а ведь мы с вами в прошлой жизни были близки, и это ваши две дочери. Там вы мне подарили картину, на которой была нарисована морская нерпа». Акиму деваться было некуда, отрицать факт своего мистического подарка было невозможно, да и стыдно, — ведь он бросил земную жену молодости своей с двумя детьми, оставив в суровом, голодном для двух брошенных девочек трехмерном пространстве Последних Времен, а сам ушел в плоское пространство двухмерной поэзии. Ведь если бы не было плоской бумаги, на которой записывались самые бешеные шекспировские страсти, не было бы двухмерных Ромео и Джульетты, без тонкого листа бумаги не сохранились бы на пару тысяч оборотов земли вокруг солнца нежные пени и вздохи двух разных поэтов к двум разным девушкам — Лауре и Беатриче.