— Ты что себе позволяешь? Решил в одиночку совершить кругосветку — и чтобы совсем без людской помощи? Гордец, что ли, такой отыскался или кастрюля поехала, мухи завелись в голове? Не видишь разве, посудина-то уже наполовину затонула! Тебе вручную не откачать воду, помпа не действует! Впереди сороковые штормовые, и ты утонешь, мать твою, если не эвакуируешься вместе со мной. Даю тебе десять минут на размышление, Лысенко, а потом я молча спускаюсь на лодку и отчаливаю. Хочешь, уходи со мною, хочешь, ступай кормить собой крабов.
Александр Македонский уселся на бухту свернутых канатов под стакселем и с удивлением, с жалостью и плохо скрытым восхищением оглядывал судно, на котором ярко, вопиюще выразительно читались следы жестокой, беспримерной борьбы человека-одиночки с океаном, судьбой, со своим вселенским сиротством. И великий путешественник всех времен и народов, Александр Македонский, сравнивая свой поход в Индию с путешествием Лысенко, нашел последнее гораздо более трудным и героически высоким. Полководец совершал свои походы в окружении тысяч помощников и верных солдат и преодолевал, сокрушал волю других, враждебных полководцев, а Лысенко преодолевал рок и косность чудовищных океанов в одиночку, и полгода свидетелями его беспримерных битв были лишь дельфины и летучие рыбы… Десять минут прошло, и Александр Македонский поднялся с места и молча направился к веревочному трапу, спущенному с борта «Сергей Александровича» к надувной лодке.
Капитан Лысенко, держа в одной руке сумочку с документами и бортовым журналом, последовал за Александром Македонским. Видимо, мухи, что завелись в голове капитан-путешественника за время сумасшедшего одиночества, все разом вылетели из нее, когда за Лысенко спасать его прилетел сам Александр Македонский, любимый герой капитана. Или Лысенко просто захотелось еще пожить на свете, — но в кастрюле его, которая поехала, то бишь в голове Лысенки вместо зловещих мух полетели легкие и веселые слова: «Капитан, капитан, улыбнитесь!» Или в мозгу капитана, переплывшего в одиночку через два с половиной океана, произошли таинственные необратимые изменения, и он перепутал, принял за Александра Македонского кого-то из своих ребят из всемирного клуба одиночных путешественников «Одиссей».
Там состоял некто из потомков Циолковского, его сын Александр, который покончил с собой, чтобы потом возродиться морепроходцем Александром Конюшковским, который переплыл-таки в одиночку на двухвесельной шлюпке через три океана и этим стал в мире не менее знаменит, чем его мистический легендарный гениальный отец — Константин Эдуардович Циолковский. Однажды в океане Александр впал в измененное состояние сознания после двухсот сорока дней и ночей одиночного плавания, застыл, как муха в янтаре, посреди океана, на двухвесельной шлюпке. В мозгу у него реяли гулкие бронзовые мухи. Константин Эдуардович Циолковский, в своем лучистом состоянии, пронзил этот янтарный мозг веселым восклицанием: «Сын, ты же знал, что смерти нет, вот же хитрец какой! Почему и покончил с собой, чертов сын! А теперь что, снова полез в бутылку?»
И Александру Конюшковскому стало неимоверно стыдно перед своим подлинным предком, который разгадал его маленькую хитрость. Хилому сыну Константина Циолковского хотелось в одиночку совершить кругосветное путешествие на двухвесельной лодке, но он понимал, что это равносильно сознательному самоубийству; и вот, сверяясь с законом вероятности, сын Циолковского покончил с собой, чтобы уже реинкарнированным Александром Конюшковским смело отправиться в самоубийственное кругосветное путешествие в лодке на веслах — бросить силам Единого Космоса вызов, противопоставив его гравитационным мощностям силу своих слабеньких мышц.