Его отец Андрей Александрович до своей человеческой кончины так и не понял, что являлся воплощением первого, самого любимого апостола Иисуса Христа, и возраст апостольский был у него немаленький — около 2000 лет. Аким после смерти своего отца, убитого шершнями, решил последовать за Андреем Первозванным в сторону Тысячелетия Крещения Руси.
Аким любил своего пращура за то, что тот первым стал служить Иисусу Христу, Который Сам-то был Сыном Божьим, как Аким был сыном Андрея Александровича. Уходят вроде бы совсем в разные стороны люди после смерти, но это оказывалось вовсе не так — не в разные стороны, а в одну срединную точку сходятся лучи судеб. Так окажется, что все они сосредоточены в Солнце-отце, когда поменяли векторы своих посмертных устремлений.
Пролетая вниз по небу серым мышом, Аким повстречал на своем пути многих, утраченных в прежних жизнях. Некоторые из них обрели лучистое состояние, но не в виде прямых стреловидных лучей, а в образе извилистых огненных змеек, меланхолически извивающихся в синеватой растуманенной среде обитания бликов Лиереев.
В одной из половин земного мира оказалась в это время ночь с грозовыми тучами. Не видно было ни зги — только золотой лунный ободок вокруг замысловатой кудели на вершине тучи. По кривой траектории приблизившись к ней, он увидел огромную темную женскую фигуру, неподвижно стоящую за этой грозовой тучей.
— Ах, как же тебя звали? — выкрикнул Аким (Иоаким) с тоскою, узнав во мгле лунной грозовой ночи эту женщину. — Забыл! Но помню тело твое. Большое. Теплое. Глубокое. Покорное. Тихое. Широкое. Высокое, как облако.
Зимняя ночь. Заехал на почту. Было еще не поздно, однако темно. Горел над крыльцом фонарь. На почте было пусто, только одна Почтарка. Увез ее по заснеженным дорогам к себе. Ах, как ее звали? Не помню. На рассвете встала, бесшумно оделась и ушла, не прощаясь.
Все это промелькнуло мимо, пока я пролетал около темно-синей тучи с золотым ободком лунного месяца, за которою стояла сумрачная, огромная, как и сама туча, эта женщина, Почтарка, как звали ее по-деревенски.
Далее косая траектория моего падения к земле, в тартарары, подбросила меня к бегущей по вечности обнаженной Тане, полубурятке — она одну вечность бегала передо мною обнаженная, сверкающая белизной тела. Таня любила ходить по своей квартире нагой, и я рисовал ее, находя в этом занятии выход своим нестерпимым чувствам.
На сером мыше вдруг загорелась шерстка от трения о плотные слои атмосферы, куда он влетел, — и далее падение его к земле обозначилось огненной метеоритной черточкой. В таком виде он и пролетал рядом с Андреем Первозванным, который прожил в двадцатом веке Андреем Александровичем, — а между Акимом и Андреем Александровичем никакой дистанции не было, ибо Аким произошел от Андрея. Андрей Первозванный успел перехватить одной рукой пролетающего мимо огненного мыша и остановил его в воздухе, уже совсем недалеко от поверхности земли.
— Стой, мышка! Куда так спешишь? — спрашивал Андрей Первозванный, неторопливо летевший на уровне самых низких кучевых облаков в сторону Миллениума-2000.
— Сам не знаю куда, — отвечал мыш Аким. — Давно уже собою управлять не могу, и моя судьба как будто сошла с ума и творит со мной непонятно что.
Аким имел в виду то обстоятельство, что его жизнь-судьба, по имени Ия, швыряла своего подопечного по самым причудливым, фантастическим направлениям, то пробивая его головою стены разных измерений, а то и колотила этой головой об пол в темном закутке необозначенной вселенной, где-то у самой воронки гигантской, шириною в тысячу километров, черной дыры. Словом, одна-единственная штука жизни, при таком отношении к ней судьбы Ии, уже дала трещину.
— Ладно, мышка, воссоединимся и отправимся с тобою к Миллениуму-2000, а по дороге навестим Тысячелетие Крещения Руси.