Глава 33
И вдруг среди ясного неба словно гром прогрохотал, сотрясая гряды гор Алатау и всю прилегающую к ним обширную равнину в голубых лентах вьющихся рек, в зеленых, желтых, бурых заплатах — цветущих, зрелых и вспаханных под зябь полей. И с высоты гораздо большей, чем наше орлиное парение, наплыл грозный гул, и появился над нами самолет, сверхзвуковой военный истребитель. Но мы-то с Сергием знали, что это не реактивный самолет, пробивший звуковой барьер, а тоже ангел, но более высокого ранга, чем мой хранитель Сергий. Это был пролетающий мимо двадцать первого века Архангел Сахлин. И он коротко пробил в мои мозги следующий текст на языке вселенной всех миров:
«Ты был писателем под моим покровительством. Ты хотел написать прекрасные книги прекрасными русскими словами, и я тебе дал их. Пришел срок, и я предупредил, что уже не так много осталось слов, отпущенных тебе на художественное творчество, ты внял моему предупреждению и написал последний свой неистовый метароман, который первоначально хотел назвать „Свободен“, но потом назвал — „Остров Ионы“. В конце его, когда у тебя оставалось всего 51 слово, ты отдал их под финальное стихотворение. Ты так и предварил стихи этими словами, мол, осталось слов „пятьдесят одно“. Но ты совершил подлог, надеясь, что никто не станет скрупулезно считать, сколько слов в финальном стихотворении на самом деле, — написал сорок девять слов вместо заявленных пятидесяти одного. Ты два последних слова утаил! Вот эти два утаенных слова: радости рая.
Когда прошло некоторое время, ты посеял их на тайном поле своего подпольного романа, и два зерна дали почти сто двадцать тысяч слов! А ведь после „Острова Ионы“ ты пообещал мне не писать больше романов. Ты стал переводить на русский язык видных, ведущих, выдающихся, народных, великих и самых величайших писателей казахской литературы, считая, что перевод с подстрочника не является писательским творчеством. Ты почти на 80 % был прав, а на 20 % я закрыл глаза и дал тебе возможность заниматься переводами. Всю эту работу ты проделывал неплохо, тщательно и честно, мозгов своих не жалел, и я не мешал тебе работать, делая вид, что не вижу в том никакой крамолы. Но в промежутках между переводами двух громоздких томов казахских эпических авторов ты, словно афганский душман, сажавший опиумный мак на тайном поле, взращивал урожай нового романа, начатого от двух утаенных от меня слов: РАДОСТИ РАЯ. Ты помнил о моем запрете — больше романов не писать, но, прячась между двух хребтов очередных переводных эпических опусов, отгородившись ими от меня, ты засевал поле нового, утаенного от меня романа.
Но ведь я все знал с самого начала. Разве мог бы ты каждый сезон снимать урожай и довести его почти до ста двадцати тысяч слов, если бы я потихоньку не давал их тебе? И опять я делал это в нарушение своих служебных обязанностей. Я снова пожалел тебя, безумного автора, который сошел с ума из-за любви, пусть даже это было и сомнительной любовью к сочинительству. Я знал, что в конце ты придешь к пониманию полной своей несостоятельности и метнешь свой последний испуганный взгляд в мою сторону. Но Бог тебе судья — не стану я наказывать безумца. Завершай свой труд, я мешать не стану. Ты СВОБОДЕН».
Пророкотав этот текст, реактивный истребитель исчез в небе, вонзившись в его глубину и тотчас став невидимым. А я попрощался со своим добрым ангелом-хранителем Сергием и полетел искать тот единственный день своего детства, ради которого отказался от воскресения после смерти в Новом Царстве и от возвращения в свое ветхое тело еще на целых тысячу лет.
Я всегда боялся высоты, приходил в ужас, представляя, что падаю с крыши высотного дома, мне сон такой однажды приснился, и я верещал во сне, словно заяц, судорожно сучил ногами. Поэтому я не решился после Армагеддона, который проспал, сложить свои два крыла Александра и, со свистом устремившись вниз из Онлирии, врезаться в землю Тюлькубаса в Казахстане, на которой я родился. Итак, я предпочел спуститься плавно на крыльях Александрах и все дальнейшее совершить безо всякого экстрима.
Не помню, как я родился и как быстро пробежал через те четыре-пять лет самого раннего детства, добираясь до желанного мне дня. Но вошел я в него в желтых кожаных некрашеных тапочках и с непокрытой головой, которую припекало уже довольно высокое солнце. Чудные желтые тапочки, восхитительно пахнущие новой кожей, носили имя Симбари — Симбари Левая, Симбари Правая. Одет я был в короткие парусиновые серые штаны с лямками через плечо и клетчатую ситцевую рубашку. Штаны звали Бади, рубашка именовалась Дексами.