Костер Александр Первый давно потух, планета, на которой он горел, переместилась в мировом пространстве на многие миллионы годовых колец, вокруг Солнца, но по-прежнему между мною и Александром ничто не стояло, не сидело, не возникало. Я пребывал в мозгу лягушки в виде диалога между нею и невидимым для нее оппонентом, — Омидячереяча надувала под горлом огромный, с аэростат, прозрачный пузырь и оглушительно трюлюлюкала, я отвечал ей тем же, хотя никаких пузырей у меня под горлом не надувалось, потому как и горла никакого не было в моем несуществе.
— Головастик стал лягушкой, когда у него отвалился хвост. А ты кем стал, когда у тебя отвалился хвост?
— Не отваливался у меня хвост, потому что его не было. И никем я не стал, потому что и меня никогда не было.
— И много было вас на свете, таких, которых никогда не было?
— Никогда не было, значит, много быть не могло, но, скорее всего, никого не было из тех, которых никогда не было на свете.
— Никогда? Это когда?
И так далее.
Но вскоре лягушке надоело бесплодно философствовать со мной, и она отправилась на охоту, — совершила с места прыжок и мигом исчезла с моих глаз, которых не было в этом измерении мирового пространства. Огромная гора совершила гигантский прыжок и, подобно Тунгусскому метеориту, упала на земную поверхность, то есть обрушилась на водную гладь Абрагантского моря, вызвав чудовищной высоты цунами — числом пятьдесят девять, и с каждой из концентрических волн сорвались вверх и брызнули во все стороны космоса два миллиона Лиерей, морских световых жаворонков. Многих звездных миров достигли птицы-блики и возвестили о том, что рай на земле существовал.
Застывшая вечность вопияла гласом комариных песнопений и утробным рыканьем лягушачьей осанны райскому блаженству и благолепию жизни.
Широко разевая свой гигантский рот, лягушка в прыжке устремлялась наперерез летящей мушке и в воздухе проворно и расчетливо точно всосала в себя эту ничего не подозревающую мушку. И я исчез из сознания Омидячереячи и снова не знал, в каком из миров многоплановой Вселенной я обретался на этот раз. Почти распалось в пространстве пустоты, имя которому Универсум, всякое желание райских радостей. И само сочетание этих двух слов начало постепенно, по мере перемещения небесных тел относительно друг друга, терять ясные очертания, расплываться в невнятности звука и линии, так что я не знал, надо ли было мне умирать, если я даже и не жил вроде и никакого отношения никогда не имел к Александру Македонскому. Как это — никогда, спрашивал я у себя самого, и отвечал самому себе же: никогда — это значит нигде.
Конечно же, братья Лиереи, вы существовали в идеальных райских условиях, и вы, разумеется, ни разу не задумались, хорошо ли вам жилось, когда из абсолютного небытия вы вдруг выскочили в мировое пространство и влетели в оконца зрачков глаз Александра Бронски, нью-йоркского расплывшегося на весь мир миллиардера, — нет, триллионера, — который расплылся по всему миру потому, что открыл Пятую Энергию и научился ее добывать в неограниченном количестве…
Глава 8
Пятая Энергия давала возможность человеку осуществить немедленно все, что он задумывал. Даже если ему хотелось жить, ничем не питаясь, или не дыша воздухом, или же прогуляться по дну океана пешком, без всяких глубоководных скафандров, или, скажем, войти в доменную печь, когда она наполнена клокочущим жидким чугуном, и поплавать в нем. Получить такие возможности человек мог, всего лишь подвесив к уху аппарат в виде серьги — и совершенно было безразлично, к правому или левому.
Но, получая такие невероятные возможности, человек не мог, однако, избежать обычной смерти. Будучи с серьгой в ухе, обладатель аппарата Бронски тем не менее тут же умирал, если кто-нибудь неожиданно втыкал ему в спину нож.
Вначале изобретатель Пятой Энергии попробовал аппарат на себе, и ему удалось все — и по дну океана пешком пройтись, и в расплавленном металле покупаться. Да мало ли что еще приходило ему на ум, — но он и в огне не сгорал, и в воде не тонул. Пятая Энергия позволила бы ему, если бы это понадобилось, нейтрализовать ядерную бомбу, когда ее уже сбросили, приведя в состояние боеготовности ядерный заряд. Находясь за тысячи километров от Хиросимы, Бронски смог бы предотвратить тот роковой взрыв над несчастным японским городом, остановить общечеловеческую беду прямо в воздухе. Однако это оказалось невозможным, ибо атомные бомбы по кличке Толстяк и Малыш родились на другом отрезке пространства от Александра Бронски. А между мною и Александром ничего не было, поэтому и я не мог изобрести спасительную Пятую Энергию последовательно, полинейно — до войны США с Японией.