И все-таки, барахтаясь, упиваясь и захлебываясь световой наполненностью космоса, которая обеспечивала пылание звезд неисчислимых галактик на всех неисчислимых этажах мироздания, мы все упорно искали смерти. Как будто она существовала! И была спрятана в тайный сейф. Мы искали ключ от этого сейфа, подозревая друг друга в том, что ключик был похищен кем-то одним из нас. И как будто смерть была то же самое по стоимости, что и радости рая.
Все формы жизни, переходящие в светозарное бытие звездных лучей, наполняли Космическое Мироздание радостным шелестом. Об этом и говорил мне Константин Эдуардович Циолковский.
— Космос издает звуки, похожие на человеческий голос. Космос обладает чувством юмора. Посмотрите на звезды в августовскую ночь — сколько веселья под высоким-высоким шатром нашей галактики! Звезды смеются звонким смехом, а затем шушукаются между собой. Для того, чтобы слышать этот смех-шелест, надо было мне оглохнуть еще в детстве.
— Значит, нам не надо было всю жизнь искать райских радостей?
— То есть вы хотели спросить, надо ли нам было жить?
— Разве мы жили для того лишь, чтобы искать радости рая? А зачем было их искать, если все звезды космоса вечно пребывали в хмельном веселье от вечного счастья?
— Вы говорили не раз, что были моим учеником. Не знаю, что вы усвоили от моих учений и чего не усвоили — но одного вы, вижу, точно не усвоили. Не поняли, для чего в своей эволюции человечество должно было достичь лучистого состояния!
— Для чего же, Константин Эдуардович!
— Только лишь для того, мой не очень внимательный ученик, чтобы мы смогли эволюционно преодолеть свое грибково-мицелиевое состояние, вспыхнули бы однажды огнем и светом и обрели лучистый полет навстречу всему окружающему космосу.
— А это зачем надо было, Константин Эдуардович? Навстречу-то?
— Вот теперь я вам смогу весьма вразумительно ответить: это надо было для того, чтобы начать путь поиска настоящих радостей рая.
— А что… разве до этого… раньше — поиски даже и не начинались, стало быть?
— Почему же? Но это были наивные поиски человечества, детские игры.
— Несколько десятков тысяч лет — и..?
— Гораздо больше, больше! Однако все равно, к сожалению, это были детские игры поисков рая. Дети человеческие играли и в другие игры — в похороны, например. В звездные войны. Сочиняли божественные комедии, раздавали богам свои имена, свое биологическое обличье, даже награждали их своими гениталиями. Но это все было детскими шалостями человечества. И только теперь, когда мы обрели знание о нашем эволюционном переходе в лучистое состояние, начался наш истинный путь в поисках рая. Мы первыми смогли пройти эволюцию от сырого материального состояния к огненному, световому, лучистому. Это обратный путь, мой дорогой ученик, так что вся предыстория человечества — это путь возвращения к изначалу. Огненный Армагеддон — это конец и одновременно начало человечества.
— То есть мы были раньше звездами, потом пали на землю метеоритами и, проклюнувшись из них грибками, эволюционировали далее в травы, животных и людей.
— А через них опять эволюционировали в лучистое состояние… — подтвердил Циолковский.
— Но зачем, зачем, Константин Эдуардович? Зачем это челночное движение? К чему такой суетный вселенский маятник? Ведь это так же скучно, как бесконечность самого веселого существования, в котором единственным развлечением была игра в смерть! Которой на самом деле никогда и не было! Если жизнь бесконечна, то где же смерть? Если бы она была, то и живая вселенная однажды умерла бы — и тогда бесконечность проглотила бы самое себя, начиная с собственного хвоста. Тогда зачем бы нам было рождаться из хаоса и выныривать в жизнь из бездны, Константин Эдуардович?
— Вот вы опять заглянули в бездну. Забыли, что сказал Фридрих Ницше?
— Забыл, но это не значило, что ослушался его. Я никогда и не слушался его, не верил ему, не боялся его предупреждений.
— Что значит — никогда? Это когда?
— Константин Эдуардович, даже маленькая капля жизни была для меня милее, чем все его бездны. Тем более что истинные бездны были переполнены через край жизнями. Чего же мне бояться заглядывать в нее, когда вы сами и сказали, что космос — это единое живое существо? И я всегда верил вам и никогда не верил Фридриху Ницше.
— И опять это слово… Мне было бы интересно узнать, что значило ваше «никогда». Это когда?