Выбрать главу

— У вас, Александр Сергеевич, сейчас невероятно страшное лицо. Словно насмерть отравились русским словом.

— Разве? А я подумал, взглянув на вас, точно такими же русскими словами. И все же — если мы с вами, Акимчик, от русских слов перейдем на эфиопскую речь, — физиономии наши бомжовые не будут столь плачевными?

— Сомнительно, Александр Сергеевич. При чем тут слова, русские или эфиопские, если бомжами были те души на земле, которые страдали больше всех? От страданий и опухали физиономии. От дикой боли и одиночества в толпе бомжи и приходили к осознанию, что они — инопланетяне. У землян к ним была какая-то патологическая ненависть! Космофобия.

— Это потому, Аким, что земляне полагали, будто инопланетяне — это пришельцы с других планет. Которые хотят тайно понаблюдать за ними, затем всех поработить, а Землю нашу чудесную занять под свои нужды.

— Но если не так обстояло дело, то как, Александр Сергеевич?

— После смерти я узнал, что эфиопские маги, коих потомком я являлся, отослали мою душу туда, откуда я выпал на земную поверхность. Вам бы хотелось узнать куда?

— Извините, Александр Сергеевич, но если это тайна эфиопских магов, то….

— Ах, не в тайне дело, голубчик мой! Дело, как говорится, в шляпе. Вернее, в том предмете, что накрывает шляпа. В голове человеческой никак не уместится, что эта его голова и породила все — и Бога, и Вселенную, и саму эту породившую ее шляпу, то бишь голову.

— То есть вы сами породили для себя все счастье ваше и все несчастья, Александр Сергеевич?

— Я уже вам сказал, что все дело в шляпе. Но если без шуток, то эфиопские маги, мои прямые предки по материнской линии, умели вызывать на себя Энергию Ла.

— Она светилась в глазах моей матери!

— Она светилась в глазах многих матерей, даже у львиц, усталых от убийства. Я выпал на землю, по воле эфиопских колдунов, непосредственно из вселенной Ла.

— И где же она, Александр Сергеевич?

— А мы внутри нее.

— …?

— Вселенная Ла — другая вселенная, отличается от этой, но Ла объемлет ее. Поэтому, совершив все свои звездные злодейства и галактические неистовства, наша вселенная успокоилась в лоне Ла, и, пройдя через тишину беременности, родилась новая вселенная, которая называется Ла Лиерея, то есть Любовь Света.

— В этой вселенной скрепляющим законом является не беспощадная сила гравитации, а притягательная энергия Любви! — в мгновенном озарении подхватил и продолжил я слова Пушкина, тем самым вновь убедился, что между мною и Александром нет ни разницы, ни пространства, ни крика, ни писка, ни котильона, ни картеля.

И вдруг заметил, что мы — два бомжа в Москве, уже вполне обычных человеческих размеров, и только за спинами у нас покачивались белоснежные крылья херувимов.

Мы у метро «Краснопресненская», поздняя осень. Небольшой скверик возле круглой ротонды здания метро с революционным названием. У входа стоял здоровенный бронзовый пролетарий по имени Петр Водомуж, и он враждебно наблюдал за нами, А. С. Пушкиным и мной, ибо мы были еще ниже по классовой принадлежности, чем сам Петр Водомуж. Петр был пролетарием, а мы с другом Пушкиным — люмпен-пролетариями, без определенного места жительства (бомж), поэтому бронзовый Водомуж с классовой нетерпимостью скосил на нас свои бронзовые яростные глаза.

Пора было нам с Пушкиным устраиваться где-нибудь на ночлег, ибо, как он сказал: осенняя пора, и октябрь уж наступил, очей очарованье и т. д., но в скверике у станции метро «Краснопресненская» очам нашим очаровываться было западло, ибо в это вечернее время отдаленные седой зимы угрозы согнали к зданию метростанции человек сто фантастически грязного народу инопланетного обличья. Мы с Пушкиным, оба такие же грязные оборванцы, отличались от других лишь тем, что у нас за плечами мотались белоснежные крылья, — у А. С. Пушкина те, что забрал он у своего Пегаса, а мои крылышки мне обеспечила моя добрая матушка Александра Владимировна силою всемогущей Энергии Ла.

Ибо Любовь все породила: и звезды небесные, и букашек земных, и гадов подводных, и человечков надменных, мнящих себя царями природы. Бомжи устраивались по-царски на ночь рядом с куртинами бульварного кустарника, подкладывая под себя на землю куски картона от коробок со съестными продуктами, что были проданы в киосках и ларьках возле метростанции. Никто из этого единоликого, похожего на монголов, бродяжьего народа ни с кем не общался и не разговаривал, каждый сражался с судьбой врукопашную один на один. И только мы с А. С Пушкиным, который тоже был с опухшим, черным, узкоглазым лицом азиата, укладывались на свои картонные подстилки и вполне непринужденно и дружелюбно разговаривали.