И с этими словами высокий африканский маг в причудливой яркой одежде, при огромной чалме, подошел попрощаться к сутулому, худому, косоплечему Сыну Человеческому. Он же за две тысячи лет сильно устал скорбеть за потомков Адама, Авеля и Каина, продолжающих оставаться несчастными, злыми и корыстолюбивыми.
Отправляя своего далекого пращура к Акиму в Корею, страну Хангук, за ответом на то, что же означали у этого, еще одного русского писателя нерусского происхождения, слова «ни единого шанса», Пушкин надеялся в далеком ответе найти разгадку на самый близкий к его судьбе вопрос: почему Бог, у которого он просил, вымаливал шанс на единственный меткий выстрел, чтобы на честной дуэли убить подонка Дантеса, — почему Бог ответил ему категорическим жестким «нет»? А дьявол, которому он тогда помолился также, ответил ему готовным «да» — но самым подлым образом обманул его. Он слышал, как пуля из его пистолета щелкнула о пистолет Дантеса, которым тот отгородился, и с жужжанием ушла в рикошет, куда-то в безнадежную вышину. Пушкин надеялся, что Аким, писатель другой эпохи и в русской литературе тоже не русский человек по крови, сможет объяснить ему отступление от него Бога, которого Пушкин так любил и к которому обратился с последней мольбой. Но при встрече в Корее писатель Аким сказал эфиопскому волхву Бальтазару: «Конечно, я об этом много думал… Но ответа не нашел… Однако дьявол ведь тоже не помог и обманул бедного Пушкина… Значит, оба они отступились от него в самый тяжкий для него момент жизни…»
Пушкин, когда услышал такой ответ Акима, велел эфиопскому магу передать следующее: «Мало, голубчик мой, тебе доставалось, видимо, от начальства за твои постоянные служебные афронтации. Пустое ты городишь: никто из них, ни Бог, ни дьявол, не отступились от меня ни на миг. Оба они за мою душу боролись до самого конца своих полномочий. Ибо я был одним из предельно мощных генераторов Энергии Ла. И тому и другому хотелось привлечь меня на свою сторону. Но звезда остановилась над Вифлеемом, и мой пращур, один из трех волхвов, следовавших за звездой, — Бальтазар отвел меня за руку к Спасителю, не дал мне в гневе моем пролить чужую кровь».
Во время нового воплощения бомжом конца двадцатого века в Москве, попав под цунами Исторического Хлама и Барахла — ИХБ, — Пушкин чудом остался цел, когда летел на серых от копоти херувимских крыльях вверх по улице Баррикадная. Он тихо месил пропитанный смогом тяжелый воздух, сокрушенно вспоминая о том, что жена Наталья, которую он так любил, почему-то сделала так, чтоб он погиб в 37 лет, а потом вышла замуж за какого-то пожилого генерала. Он тосковал о былом счастье с Натальюшкой своей, которой словно никогда, то есть нигде и не было, — и не замечал, как на него сзади, по широкому Краснопресненскому проспекту, надвигалась, догоняя его, новая, особенно высокая волна-цунами ИХБ — из созданных ноосферой предметов бытового существования людей XX века.
О, это была колоссальной высоты чудовищная волна перекореженного барахла, в которой кувыркались, мотались в воздухе, осточертело неслись куски, фрагменты, обломки и выломанные из цельной системы блоки каменных и деревянных строений, хаос из раздолбанных интерьеров канцелярий и ведомств, горы рухнувших стопок документов. И все это грозное, нежитийное и потому особенно жуткое, неслось по широкой Краснопресненской улице, захлестывая тысячи отчаянно бегущих пешеходов и сотни автомобилей, потерявших управление и наезжавших друг на друга в тяжком грохоте всеобщего ДТП. Пушкин едва не был накрыт цунами ИХБ, летя где-то на уровне пятого этажа, но был подхвачен на лету и стремительно поднят ввысь черноликими африканскими ангелами.
Шли по улице необыкновенной миловидности обнаженные девушки, барабанили себя кулачками по голому животу, чтобы было смешно, но их накрыло цунами, и девушки исчезли в глаголах прошедшего времени, словно дематериализовались, так и не объяснив смысла своей голопузой демонстрации.
Затем Пушкин попал в метро на станции Пушкинская, прочитал на стене подземного вокзала свои стихи про Москву, выбитые на желтом металле. Потом он нырнул в какую-то дверь и побежал по какому-то коридору. Вскоре набрел в темноте на стойбище бомжей у подземельного костра Владивольфа, они жгли остатки лозунгов и транспарантов с палками. Но дрова у них кончались, и они вырвали у Пушкина его Пегасовы крылья, Борзеня и Зеньбора, и одно за другим сунули в огонь. Конско-архангельские крыла легко занялись и вспыхнули необыкновенно ярко, на миг в подземелье сделалось, как при солнышке в яркий полдень.