Хорошие все же были дни жизни на земле, хотя и сплошь грустные! Мы могли смотреть друг на друга и еще не понимали, что уже прожили свои жизни и благополучно умерли, а потом воскресли в Тысячелетнем царстве для того, чтобы снова и снова жить на земле и проводить на ней свои чудесные дни! Ведь один день, умноженный на один день, давал в результате один день. Одна моя жизнь, возведенная в любую степень, оставалась все той же одной моей жизнью. Все оставив глаголу прошедшего времени, я писал эту книгу, эти простые меркнущие на глазах строки, зная, что нигде и никто так и не прочитал их, потому что они окончательно померкли в моих глазах, пока я добрался до этой точки. А далее было что? Я не знал.
Писатели писали свои книги — для чего? Я также не знал этого. Хотел я верить (не зная, верил ли на самом деле), что я посадил и вырастил хороший сад, а потом изобрел велосипед-перфектоход и на нем объезжал свой сад, ревниво оберегая чудесные плоды от расхищения. Я говорил себе: вот они, чудесные плоды, которые я вырастил, вот я все до одного передал бы хорошим людям, которых так сильно любил Иисус, Господь мой. Но когда мне в той штуке жизни, в которой писал эти строчки, исполнилось семьдесят лет, я вдруг увидел, что никто и не пытался похитить взращенные мною чудесные плоды, и мой велосипед-перфектоход проржавел и стал трещать со страшной силой. Я тогда остановился, слез с него и, стоя на дороге, оглянулся окрест. Все было пусто и безответно. Ни плохие, ни хорошие люди не вышли к моему саду, и я, стало быть, не смог передать им урожай взлелеянного моими руками сада. И тогда я снова взгромоздился на свой велосипед и поехал туда, куда мне только и можно было ехать на своем скрипучем драндулете, — вперед, навстречу своему прошлому. О, там по-прежнему открывалось много интересного, что я пропустил в суете и нетерпимости своих земных существований.
А с Армагеддоном, с Тысячелетним царством, со Второй Смертью и прочая, прочая, что оставалось в футуруме, в режиме сна и ожидания, я решил не торопиться, а подождать, послушать, что сказал на это сам Иисус — ведь я считал себя одним из Его учеников, Им Самим призванных, к ним Самим явленных.
Глава 18
Так и было, Он являл себя, и звал с собою, и мы шли за Ним, отбросив разом все — лодки и сети, отцов и матерей, маленьких младших братьев и собственных детей, налоговую службу, и царский трон, и жреческий сан. Он забирал нас навсегда — мы ушли с Ним, призванные лично Иисусом ученики, и никто из нас не вернулся жить на прежнее место земного пространства, с которого ушел за Учителем — каким бы оно ни было милым и сердечно любым для каждого из нас. У всякого, кто не раз приходил жить на этот шарик с вечным двигателем, под названием Земля, в каждой штуке его жизни был такой кусок пространства, оставленный им безвозвратно с тем лишь, чтобы до самой очередной смерти сходить с ума от боли и тоски, вспоминая ничем особенным не выдающийся бедный клочок земли на боку планеты Земля.
Что каждый призванный Им ученик оставил на этом клочке — какое сокровище, какой схрон личных духовных драгоценностей, какую задушенную и зарытую в землю любовь? Петр (он же и Симон), его брат Андрей (мой далекий пращур), также и другие братья, Заведеевы, — Иаков и Иоанн, были вмиг оторваны от своих прежних куцых жизней первым апостольским призывом 30 года I века и сразу же стали безсмертными волонтерами до конца дней человечества, когда все же остановился вечный двигатель Земли.
Учитель и ученики — кому пришлось легче в поисках райских радостей? Ибо был послан Спаситель (Кем?) на крутящуюся вокруг собственной оси и вкруг Солнца по годовой орбите шар-машину на вечном двигателе для того, чтобы показать, как проехать нам, всем скопом, всей общечеловеческой куадрильей, камарильей, эскадрильей, армадой, громадой, командой, корпорацией, корпоративной вечеринкой, великосветской тусовкой, бал-маскарадом, гей-парадом, парадом пожарных команд, всемирной историей — к тому месту в мировом пространстве, где раздавали райские радости.
Ибо для того и был отправлен Посланец из системы Ла в систему Гравитации (где Посла мгновенно прибили гвоздями к столбу с перекладиной и высоко вознесли к небесам) — чтобы энергию Ла мы могли увидеть не только в глазах слепо любящих нас матерей, но и в государственных устройствах. И вот любящие нас матери, все до одной, уже умерли, и после Всеобщего Успения Матерей уже больше не понадобились никакие государственные устройства. Ведь самого Устройства Мира не стало для людей, ибо оно им оказалось вовсе не нужным, мы обошлись безо всякого всеобщего устройства, ибо перпетуум-мобиле Солнечной системы продолжал кувыркаться, крутиться, лететь вперед, а не назад, и спасать никого не понадобилось. Вечнодвижущейся Машине, вечноживущей к тому же, — ни к чему оказался такой балласт, как невероятно размножившийся мицелий человечества, и оно было смыто со сцены земного шара всего двумя всплесками всемирного потопа. И вот, уже после того, как случился второй потоп и все было кончено, я и узнал о великом, величайшем одиночестве Учителя, растерявшего всех своих учеников. Они были возле него, рядом с ним во все дни крутящейся, как юла, Земли — вплоть до Второго Пришествия всемирного потопа — ВПВП. А ведь вместо него было обещано ВП — Второе Пришествие Христа, — и в ожидании оного ученики Иисуса протомились, из поколения в поколение, из тысячелетия в тысячелетие, вплоть до самого ВПВП. Потом и они исчезли.