– Да ты мне лучше яду дай! Закричал Твердислав. – Каждый день на лавке, увеличивает силу моих врагов! Сколь хочешь, злата тебе отсыплю! В два, в три раза больше против твоего веса! В четырежды! Только помоги мне! В городе бают, что если ты мне не поможешь, то больше никто. Все сказывают, как ты чудеса творишь, что колдунья ты знатная.
– Остынь, князь! Яду тебе твои враги с лихвой отмеряют. Говорю, подумать надо. Златом то не разбрасывайся. Оно тебе еще ой, как пригодится, коли боги дадут дела выправлять. Тут дело не простое. Когда складывали тебя твои лекари – сложили да неправильно, срослось все неверно, еще больше навредив тебе. Да, и заговоров набрёхали кто во, что горазд. Чудо, что жив и голова шевелится, да вон в чреслах теплится. Она махнула головой в сторону его нижней части живота. – А вот про чудеса- то байки всё. Никаких чудес нет в знаниях. Подумаю, да посмотрю, что можно поделать. Резы бросать буду. Коли лягут как нужно, то возьмусь. А, коли нет, то и браться не стану. Лежи. Пришлю тебе твоих людей.
– Не надо. Спать буду. Когда дашь ответ? Князь со злобой мотнул головой, но с надеждой глядел на женщину.
– Завтра после вечерней зорьки. Зови, коли что нужно- буду на дворе. Устрою твоих людей, да в лес пойду ночью. Надежда есть на травку одну. Только она поможет выправить да залечить все так, чтобы ты встал после этого. Иначе под нож и до Комоедицы проваляешься на лавке обездвижено. После лубков тоже долго поправляться. Пока все члены обретут былую силу, много времени утечет. Да, вот только травка та не всякий год всходит и в огороде не растет.
Он зарычал, словно дикий зверь. Снова на его шее вздулись жилы. Хозяйка избы вышла. В сенях захватила ковш с водой и села на крыльце, глядя на княжьих людей, что заполонили весь немалый двор и в ожидании воззрились на нее. Пахом подошел к ней и ждал, пока та напьется. Полонея опустила отяжелевшую голову на столб, что держал крышу крыльца и заговорила.
– Донельзя тяжко мне будет что-то исправить. Но и не делать нельзя, потому как если его оставить, так как есть, начнут усыхать жилы, что не действуют. Станут сохнуть сухожилия, а за ними и суставы будет, выкручивая выламывать. Крутить и ломать так, что врагам не пожелаешь.Слава богам, что хребет цел, и пока не перекрутило связки. Надежда есть, Пахом. Она сочувственно смотрела на мужчину. – Есть, но весьма малая.
– Стало быть, ты исцелишь его. Он оживился и всплеснул руками, всем своим видом показывая, что уверен в том, что все так и будет.
– Экий, ты умник, Пахом. За язык то меня не тяни, чтобы я обещания давала. Я сказала, есть надежда. А вот насколько эта надежда есть, я тебе, братец, сказать не могу. Подумать мне нужно. Подумать и посоветоваться с матушкой Ведагорой. Она хоть таких, как князь не лечила, но совет мне ее весьма кстати будет. И помощь ее. Она вздохнула и обеими руками провела по лицу. – Иди. Как надумаю что – поведаю. Девушка встала, взяла с перил козью шкуру и, подложив ее под себя устроилась поудобнее, на крыльце, подтянув к себе ноги.
Лесной скит
«Не вспомнил». Билась в голове мысль. «Не вспомнил. И, как тут вспомнишь? Ведь сколько лет прошло. Лет и зим, словно песок просочилось меж пальцами. Девятнадцать». С того памятного дня, когда она семилетней девочкой уезжала с княжьего двора в лесной скит, обучаться премудростям, да чародейству у матушки Ведагоры.
– Девятнадцать. Тихо, прошептала едва слышно Полонея.
Она до сих пор помнила тот ясный солнечный день, ранней весны, когда зима идет на убыль, а еще холодное, но уже ласковое солнышко начинает припекать. Повсюду пока еще лежит снег, но уже с заметными опалинами. Пора, когда все пахнет весной, и все уже готово к тому, чтобы пробуждаться и возрождаться к новой, наполненной красками жизни.
О, как же ей никуда не хотелось ехать тогда! Тем паче в глухой непролазный лес, где жили эти чародейки. Как же она просила отца не отправлять ее туда одну. Как же она не хотела расставаться с княжичем, которого знала всю свою маленькую жизнь, находясь на попечении княгини, после смерти в родах ее матушки.