— Нет… — я скорее почувствовал, нежели услышал ответ. — Нет… Савасаки-доно…
Согнувшись и прислонившись лбом к грязному полу, она зарыдала, тихо и беспросветно.
— Так и ненависть возобладала над любовью, поглотила её, — продолжал я. — Даже в этот миг ты не раскаиваешься, что убила Канако. Даже в этот миг не понимаешь, что твой благодетель погиб из-за тебя. Даже в этот миг…
— Это ложь!!! — она заткнула уши, но мои слова продолжали доходить до неё. Душу закрыть не так просто.
— Ты даже не помнишь, скольких людей привела в ловушку порождённого тобой видения. Но так продолжаться не может! — я погладил её вздрагивающее плечо, хотя тон мой оставался по-прежнему суровым. — Разбей оковы. Тебе не место на земле…
— Нет, я не хочу! Я убила человека… нет, многих! Даже Серого… Я не хочу в Макаи!!! — пронзительно вскрикнула она.
— Что такое ад по сравнению с нынешним твоим существованием? — уже примирительно возразил я. — Если останешься здесь, никогда не сможешь переродиться. Никогда не увидишь своего возлюбленного! С каждым днём, проведённым в этом доме, с каждым человеком, заманенным сюда, душа твоя будет делаться тяжелее и тяжелее, и страх погрузиться под землю будет лишь возрастать. Ты поэтому упомянула подвал? Ведь там ничего нет.
По лицу ю-рэй текли слёзы. Девушка-кукла, с интересом наблюдавшая за мной и как будто не замечавшая призрака, шагнула вбок и на протянутых руках подала зеркало, развёрнутое полированной поверхностью вниз.
— Мы должны его разбить, Мицко, — мягко сказал я. — Ты обретёшь свободу и сможешь сама решить, готова ли к очищению. Согласна?
Женщина отёрлась рукавом и неожиданно кивнула.
— Разбить? Но как? — она косилась на меня исподлобья, но это был уже другой взгляд, совсем другой. Обречённость сменилась надеждой.
Я поразмыслил.
— Нож. Нож твоего господина — где он?
— Кай, ты редкостный умница, — вклинился восхищённый голос юмеми. Мэй-Мэй улыбнулась — значит, тоже услышала. А Мицко продолжала смотреть на меня во все глаза. — Нож, на виду у зеркала зарезавший сначала его владелицу, а после — убийцу. Да, он — та самая вещь, которую можно противопоставить кагами-но бакэ. Он намного сильнее.
Я не был уверен в правильности догадки, но спорить не стал.
Мицко тем временем опомнилась и бросилась разгребать рухлядь. Внезапно очертания её тела стали расплываться.
— Рядом с футоном! — закричал я и сам кинулся на подмогу. Значит, именно зеркало питало её силой! Если опоздаем, то кто знает, смогу ли я в одиночку…
— Нашла! — ну разве она не прелесть? Мэй-Мэй. А какое чутьё на предметы! Хотя, если подумать, она и сама…
Выхватив нож, я поманил Мицко, а красавица наша перевернула зеркало и положила его на пол. Тотчас же света стало ещё меньше, чем прежде. Обрамлённая металлическим ободом тьма впитывала лучи и тепло от нашего светильника. Я опять вспомнил слова из Пустого Сна и приставил лезвие к колеблющейся поверхности.
— Давай же, Мицко!
Ладони женщины, холодные и почти прозрачные, обхватили мои руки. Я нажал. Лезвие до половины погрузилось в черноту, увязло в ней… И тогда надавила Мицко. Одним резким ударом она вогнала нож по самую рукоять. Тьма изогнулась в судороге и рассыпалась осколками давно не чищеной бронзы. Нож тоже исчез. Я упал на ладони, потеряв равновесие. Но когда восстановил его, Мицко уже не было рядом. Только слабый сквознячок взвихрил слежавшуюся пыль…
— Пускай твой новый путь всегда проходит в свете, — неожиданно для себя произнёс я, немного помолчав. Убеждён, что так оно и будет! Но сначала ей придется испытать муки очищения Макаи — агонию души, обречённой помнить содеянное. Справится ли? Что предначертано ей вынести?
— Мы можем возвращаться, — наполовину спросила, наполовину предложила Мэй-Мэй. Я поднял голову. И вспомнил:
— Можем. Разрешишь задать вопрос?
— Задать — конечно, — смеясь, ответила она.
Где-то я уже это слышал…
— Почему ты носишь ханьское имя?
— Потому что так меня назвал господин, — удивилась она, будто я справлялся о чём-то очевидном.
— Тебя… — я помялся, — тебя изготовили по его заказу?
— Нет, я прошла через множество хозяев, и каждый давал мне имя. Но мы, куклы, помним только последнее. Для некоторых память — слишком тяжелый груз.