— Жестокий ты человек, Хитэёми-но Кайдомару! Слушай же! Прошло три дня с твоего отъезда, когда я впервые повстречался с таинственной девушкой. Было это вечером Первого Дня Крови, то есть ровно два дзю назад…
Неправильно начался этот год. Из-за того, что весь Дзю Поминовения, как только завершился Праздник Равноденствия, двор провёл в пути, духи наших предков пребывали в печали, ибо не в дороге же воспевать надлежащие песни и подносить дары памяти. По возвращении в Центральную Столицу, изгнав из домов запустение Тёмной Половины Года, придворные поспешили соблюсти традиции, дабы, пусть и запоздало, почтить добрых духов, оберегающих семьи. Мой дом не был исключением из общих правил, как и твой.
И в знак великого уважения к разгневанным усопшим я был отряжен чрезмерно почтительными родителями в Храм Небесного Милосердия. Обычно за благовониями мы посылаем слуг. А на следующее утро окуриваем жаровню, матушка готовит поминальные рисовые яства, и в сумерках, возглавляя череду прислуги, семейство в полном составе направляется с горящими фонариками к Алтарю Тысячи Свечей. Да что я тебе рассказываю, вся знать возносит там молитвы.
Но на этот раз я пошёл сам.
Покорно дожидаясь своей очереди (подходы к Храму были запружены толпой челяди), я скучал во внутреннем дворике, жмурясь в алых закатных лучах и загадывая, чтобы тёплое дыхание небес поскорее принесло весну. На душе было уныло. Зачахшая за суровую зиму ива колыхала голыми прутьями у самого лица, отметая мои чаяния. Низ длинных шаровар-сасинуки был забрызган жидкой грязью — я испачкался, выбираясь из повозки. К сожалению, проход в сад закрыли из-за царящего вокруг столпотворения, и мне пришлось зябнуть в медленно, но верно подступающих сумерках.
Сначала почувствовал взгляд. Будто долгожданная весенняя нежность согрела моё сердце! Солнечные лучи — но не мертвеющие длани заката, а мягкие, заботливые ладони, пронизанные ярким полуденным светом. Не знаю, сколько я купался в этом взгляде, отдавшись ему без опаски… Опомнился, когда сильный порыв ветра хлестнул по щеке ивовой лозой.
Длинная вереница людей у входа в храм. Нет, в этих людях слишком мало солнца, они угрюмы и поглощены лишь собой. Я не мог разглядеть их, но напряжённое высокомерие поз выдавало в них слуг, пытающихся выглядеть достойнее и значительнее других. Я ищу не там.
Среди толпы простолюдинов, которым старый монах с нездоровым жёлтым лицом продавал благовония и сутры прямо на улице, тоже не оказалось никого с солнечным взором. А за ней, в отдалении…
Ограда дворика представляла собой фигурно-литые прутья, через которые я различил смутные очертания человека. Женщины. Она прильнула к ним, словно дикий зверёк, пойманный в железную клетку, мечтающий вырваться на свободу, но которому хватает силы лишь печально смотреть на проходящих мимо людей. Такое вот нелепое сравнение всплыло в моей голове. Помнишь, Кай, как мы с тобой в детстве копили деньги, чтобы выкупить у бродячего актёра того полуживого лисёнка и отпустить в лес? А когда набрали достаточную сумму, не смогли отыскать владельца? Почему-то вдруг вспомнилось…
Да, именно эта женщина смотрела на меня! С тёплой… надеждой. Я сделал шаг вперёд, торопливо и неловко. Споткнулся о выбоину в каменных плитах, устилающих площадку перед храмом, и на миг отвел взгляд. А когда восстановил равновесие, место, где она стояла, опустело. Будто мне примерещилось.
Я забыл о благовониях, обо всём на свете! Подошёл ближе. За оградой начинался сад, и украшающие его фигурки божеств выглядели пугающими и недобрыми в сумеречном свете. Я представлял Небесное Милосердие несколько иначе, более приятным по наружности. Наверняка, среди холмиков и плит со статуями встречаются и древние могилы, сохранившиеся с тех незапамятных времен, когда усопших не сжигали, а складывали под землю, и насыпали сверху курганы; я как-то рассказывал тебе об этом. Храм возвели на одном из таких курганов, не застроенном при росте столицы. Ещё двести пятьдесят лет назад, говорят, здесь была пустошь. Люди избегали её в тёмное время суток. Старые верования так живучи, они, словно крепкие корни, врастают в саму землю…
Приблизившись к ограде, я долго вглядывался в полумрак, но среди истуканов и деревьев не смог различить тонкую тень, источавшую тепло, словно тонкий аромат. То самое, что я так долго искал! Если бы не оно, принял бы за неприкаянную душу, но тени, все мы знаем, холодны и озлоблены на живых.