Хотя братец со мной бы не согласился. Мол, разве расслабишься в собственном саду с милой служаночкой и кувшинчиком саке, если сия картина будет просматриваться с улицы, услаждая взор каждому прохожему? Разумеется, он прав. Но всё же хорошо, что никто из наследников первого правителя не поддался волне отчуждения и не отгородил дворец ещё одной глухой стеной. Красивая она, Летняя Резиденция, лёгкой тенью парящая в сгустившихся над Оварой сумерках. В детстве она казалась мне похожей на печальную красавицу, проливающую слёзы над телом павшего возлюбленного. Повзрослев, я осознал, что красавицам свойственно быстро утешаться. И всё же щемящее чувство охватывало меня каждый раз при взгляде на замок. Возвращаясь поздно вечером домой, я никогда не упускал случая остановиться, чтобы полюбоваться изящными аспидно-чёрными очертаниями в стремительно темнеющем небе и поприветствовать несколько пятнышек-огоньков, подмигивающих мне.
Однако сейчас времени хватило лишь на мимолётный взгляд. Я поздоровался со знакомым стражником, пригласившим меня в небольшой зал, где мой троюродный дядя частенько принимал личных гостей. Там меня уже поджидали.
— Не помешаю ли я благословенному отдыху повелителя? — спросил я у своего преемника и, разумеется, дальнего родственника, доверенного начальника охраны покоев Летней Резиденции, коего звали Вака-но Аоса. Юноша покачал головой.
— Ещё днем я получил распоряжение Его Императорского Величества по вашему поводу, и только что сообщил ему, что вы здесь. Располагайтесь. — Аоса приветливо поклонился и оставил меня одного в пустом зале, всей обстановки в котором — татами на полу, несколько объёмистых подушек для сидения (а значит, беседа предстоит долгая) и низенький столик с лакомствами и писчими принадлежностями.
С вожделением я взглянул на румяный персик, занимавший половину серебряного блюда, однако покуситься на заманчивый плод не посмел. Хотя персик по весне — чудо невиданное, с юга их привозят, что ли? Душу томило предчувствие неладного, чему способствовал и расплывчатый ответ начальника охраны покоев. На дне таких ответов обычно скрывается намёк: дело срочное, и просто так отсюда не выйти.
Не стал я и присаживаться. Бедные мои ноги!
Фусумы вновь отворились, впустив Сына Пламени, и тихо задвинулись; в проёме мелькнуло смуглое лицо всё того же Аосы. Значит, разговор из тех, что не любит лишних ушей. А родному племяннику наш дядя доверяет, пожалуй, как немногим. Удивительно — и как я, отдалённый родич, в такую среду затесался?
Несмотря на позднее время, император был при полном параде. Я оторвал его от беседы с кем-то из послов? Алые церемониальные одеяния расшиты золотой нитью. Птица Хоо, держащая в когтях пылающий камень. На такую вышивку имеет право лишь он — государь и верховный жрец. Волосы, лишённые, как и подобает, головного убора и каких-либо украшений, багровеют языками пламени. Кармин отлично прокрашивает седину. А повелитель далеко не молод и, похоже, сильно сдал за два с лишним дзю. Тени под глазами углубились, нос болезненно обострился, а поступь, ранее величественная, кажется неверной. Не глядя на меня, он прошествовал к самой высокой подушке и тяжело опустился на нее. Сразу вспомнился дед, и потаённое злорадство по поводу нелепой смерти среднего принца покинуло меня окончательно.
— Можешь занять место напротив меня, Хитэёми-но Кайдомару, — произнес он, и я поднялся с пола, к которому склонился, приветствуя господина и повелителя. — Что, постарел я, сынок? Видел я, видел, как ты на меня искоса поглядываешь — и каким чудом шею не вывихнул?
Ворчливо-тёплое обращение могло бы порадовать, кабы не голос дяди. Усталый и безнадёжный. Дорого ему обошлась потеря Такаты; наш смех — его слёзы.
Не поднимая глаз, я забормотал положенные соболезнования, но император резким взмахом руки, всё ещё повелительным и властным, оборвал мои излияния.
— Не для того я позвал тебя, чтобы внимать словам, которые вовек бы не слышал! Тем более, — голос его слегка окреп, — мало, кто из вас сочувствует по-настоящему. Многих допёк этот дуралей, слишком уж многих. Но хотя бы ты воздержись от лицемерия, будь милосерден!
Я ничего не произнёс, лишь поклонился и, после повторного приглашения, занял место напротив правителя, на подушке с журавлями. Птицы изгибали изящные шеи в ритуальном танце, движения и позы которого заложены в самом их естестве. А что за танец начнётся в этой комнате? Какие слова и действия ему сообразны? Кто бы подсказал…