— Выпейте, — говорить было неприятно из-за раздувшейся губы. — Пойдемте на кухню.
Втиснув в руки, повернувшейся ко мне старушки стакан с лекарством, я подошла и бережно закрыла дверь. Она была сейчас нашим единственным спасением от того мужчины. По дороге назад я обняла крохотную женщину за плечи и потянула в сторону двери, откуда до сих пор доносились звуки открываемых и закрываемых шкафов.
Маргарита Николаевна все еще бегала по кухне, состояние шока не отпускало женщину, заставляя метаться туда-сюда, она уже даже не помнила, что искала, но завидев нас и стакан в руках Валентины Алексеевны, она замерла и через мгновение осела на стул.
— Надо тебе лед приложить, — вдруг подпрыгнула она и опять развела бурную деятельность, копаясь в морозилке.
Я усадила бабушку Насти на стул между подоконником, стеной и столом, женщина все еще стискивала стакан с лекарством, как последнюю надежду, едва его пригубив. Взяв пакет с кусочком мяса, который достала Маргарита Николаевна, даже не обернув тканью, я приложила к губе, стиснув зубы, и зашипев, как рассерженная кошка.
Маргарита Николаевна, все порывалась что-то сказать, даже открывала рот, но нарушить повисшую тишину так и не решилась.
Зато хватило у кого-то другого. В дверь в очередной с раз позвонили.
— Полиция! Открывайте! Что у вас случилось! — донесся до нас приглушенной дальностью и дверями голос.
Маргарита Николаевна с проворностью лани исчезла в коридоре, и уже оттуда прибывшим стражам порядка было доложено о происшествии в красках.
— Бабушку сжить со свету хотят! Все из-за квартиры! А у нее только сын умер! Этот бандит чуть законную наследницу не убил! Все лицо разбил! Вы идите, посмотрите!
Двое мужчин в толстых темных куртках с нашивками заглянули на кухню. И один из них грустно так поинтересовался, мазнув по мне взглядом:
— Заявление писать будете?
— Конечно, будет! — завопила активистка. — Разве можно такое спускать?! Он и Вале угрожает!
Дальше Маргарита Николаевна уподобилась великому сказителю Бояну, воспевавшему отвагу и хулившему преступников. Мужчины еще больше погрустнели. Нелюбимое слово нашей полиции «бытовуха», лезло изо всех щелей. Две жены не поделили квартиру, куда уж «бытовушнее».
— Травмпункт в соседнем доме, снять побои можно там, — вдруг проникся один из стражей порядка, вставив слово, в то время как Маргарита Николаевна пыталась набрать воздуха в легкие для новой тирады, и что-то черкнув на бумаге, вручил ее мне. — Подойдете потом сюда, заявление напишите. Где живет обидчик?
— Без понятия, — промямлила я.
— Валь, а ты знаешь, где Светка эта живет?! Ведь это ее новый хахаль же?! — поинтересовалась реинкарнация великого гусляра у подруги.
Та покачала головой.
— Когда вместе жили с Димой, квартиру на Пискаревском где-то снимали, а сейчас… — ее голос стал едва слышным.
Полицейские еще покрутились, дали что-то подписать, причем презрев весь опыт работы, то, что подписывала, я даже читать не стала, и, наконец, дверь входная щелкнула замком.
Голова болела до жути. Телефон в сумке настойчиво чирикал. Звонила Тома. Этот звонок проигнорировать я не могла.
— О Господи! — воскликнула подруга, услышав краткую сводку с фронта в моем изложении, а потом, видимо, сама себе рот рукой зажала, чтобы девочек не напугать. — Так! Ты все делай, что надо! За Настю не бойся! Все хорошо с ней, с Наткой играют. Андрей (муж Томы) дома! Когда с полицией закончишь — звони, он заберет!
— Спасибо, — сил говорить и объяснять, что в полицию я вряд ли сегодня пойду, не было, до врача бы добрести и то победа.
Маргарита Николаевна прислушивалась к моему разговору, и когда я отключилась, повернулась к сидевшей как нахохлившейся воробушек на стуле подруге.
— Ты, Валь пойдешь ко мне! Нечего тебе тут делать! У меня и комната пустует! Внуки все равно не скоро приедут, только после праздников.
— Нет, — покачала головой Валентина Алексеевна.
— Никаких «нет»! — хлопнула ладонью по столу старушка. — Донекалась уже! Что делать-то будешь, Сонечка?
Я пожала плечами. В голове была звенящая пустота.
— Вот телефон мой. Валя у меня пока поживет! — она вручила мне клочок бумаги с номером мобильного; не раз обведенные для ясности ручкой цифры черными змеями скользили по белому листочку. — Позвони, как оклемаешься.
Я кивнула и, встав, подошла к Валентине Алексеевне. Не знаю почему, порыв, наверное, но я обняла ее, прижав вздрагивающую одинокую женщину к себе. Такую же одинокую, как я.