— Светлана, Валентина Алексеевна. В прошлый раз у нас нормального разговора не получилось. Все были несколько на взводе. Но, я думаю, сейчас, в спокойной обстановке, нам стоит обсудить сложившуюся ситуацию и прийти к тому решению, которое всех устроит.
Светлана скривилась.
— Я и сама понимаю, то, что сделал Дима, немного странно. Если бы оставил только дочери квартиру еще ладно, но я там действительно тут «ни каким боком».
Маргарита Николаевна открыла рот, чтобы возразить, но я подняла руку, призывая к тому, чтобы меня дослушали.
— Я предлагаю следующее. Мы забываем про завещание. Вы, Светлана, и, вы, Валентина Алексеевна, вступаете в наследство в равных долях. После чего я помогу вам с продажей квартиры. Вас, Светлана, не обделим, вы будете контролировать весь ход сделки. Каждый остается при деньгах. Мы спокойно купим квартиру для Валентины Алексеевны. А вы, — я кивнула Диминой жене, — будете вольны делать, что захотите. Но это при условии, что до оформления наследства и продажи квартиры вы, Светлана, не трогаете Валентину Алексеевну, даете ей спокойно жить в квартире. Полгода вы в состоянии потерпеть.
Димина мать тяжело вздохнула. А вот Светлана смотрела на меня в упор.
— Знаешь, при других обстоятельствах я бы согласилась. Но сейчас — нет! — ее лицо преобразилось и стало похожим на оскал. — Он мне задолжал слишком много. Он мне жизнь сломал! И я получу то, что мне причитается!
— К чему такая упертость? Даже если бы завещание было написано на вас, Валентина Алексеевна и моя дочь все равно могли бы вступить, — я была удивлена такой враждебности.
— Ну, рискните. Я свое слово сказала. Эта квартира — моя, — она вскочила, сорвав со стула пуховик, и вылетела из кабинета.
— Что за психованная дама? — я сидела с открытым ртом. — Я не понимаю, чего она хочет добиться.
— Так я тебе о чем и говорила, деточка. С ней невозможно говорить, — покачала головой Маргарита Николаевна.
— Это бред! Она все равно бы не получила квартиру целиком, — я никак не могла понять, что это был за спектакль.
— А все просто, Сонюшка. Ты испугаешься. А запугать Валю… Да ты на нее посмотри, она все отдаст. Она сына похоронила. Вывезут ее куда-нибудь в деревню в холодный дом, и все. Вон читала, внук бабку выкинул на улицу, а тут и не родня даже. А там уж подпишет, все что дадут.
Слезы-хрусталики побежали по морщинистому лицу съежившейся в своем платке женщине. А ведь и правда! У меня есть семья, друзья, родные, у нее нет никого. Она одна против целого мира.
Телефон сам собой оказался в руке, и на номер Светланы ушло смс.
«Сама напросилась. Вступаю по завещанию. Держись от нас подальше. Заявление в полицию подам».
Маргарита Николаевна просияла. Она первая поняла, что я приняла решение. По-моему, даже раньше, чем я. Заверив, что Валя будет жить столько, сколько надо у нее, она принялась тормошить подругу, но та застыла ледяной скульптурой.
— Боязно мне за тебя, Сонечка. Страшная она, эта Светлана. Всегда была страшной. Я уверена, что это из-за нее Димочка погиб, — вдруг прошептала старушка. — Не надо, пусть забирает. Мне и так, и так помирать.
— Валентина Алексеевна, мы все решили, — я подошла к женщине и сжала ее плечи. — Идите спокойно с Маргаритой Николаевной. Я всем займусь.
Пока Димина мать одевала пальтишко, Маргарита Николаевна отвела меня в сторону.
— У Вали долг еще. Она же на похороны сама деньги собирала.
— Сколько? — вздохнула я.
— Да, порядком, тысяч шестьдесят. Гроб закрытый был.
— Он же вроде в транспортной компании работал, ему разве не оплатили похороны, раз было ДТП на служебном транспорте?
— Так нет, пока разбирательство же идет, сказали, платить не будут, говорят, он сам виноват.
Шестьдесят тысяч — почти все, что было отложено на поездку с Абрикосом на море.
— Хорошо, — тяжело вздохнула я.
— Вот и славненько, — глаза Маргариты Николаевны засияли, кажется, я знаю, у кого заняла деньги Димина мама. Дама в алом пуховике посчитала, что раз уж я приберу к рукам квартиру, то и долги мне погашать.
Когда они ушли, мне потребовалось тридцать минут и капли Морозова, чтобы собраться с мыслями. Как раз к этому моменту приехал партнер и сторона по сделке с господином Тропининым.
Зрелый, загорелый мужчина с белозубой улыбкой и приятным голосом почему-то для меня олицетворял страну, куда сегодня унесет его самолет: он весь был напоен солнцем, особым шармом Востока, и от него ненавязчиво тянуло роскошью. Он был уроженцем Москвы, но, похоже, давно уже жил за границей и редко говорил по-русски, отчего обзавелся легким акцентом. Мужчина с удивительной теплотой говорил о Тропинине, иногда даже проскакивало у него вместо Виталия — Вита, несмягченная буквой «я» буква «т» делала имя Тропинина иностранным, весьма приятным языку и каким-то интимно-дружеским.