— Размечталась! — рявкнула подруга. — Мы тут переживаем, места себе не находим, а ты?
— Да, я, как бы, сама не ожидала, — почему-то стало смешно, и я прыснула.
Накопленное напряжение, страх, дальность любимого Абрикоса, труп Светланы, болезнь Валентины Алексеевны, попытка взять на себя все то, что, по сути, было не моей проблемой, бессонная ночь, голод, радость от того, что Тома тут, странное поведение Тропинина, все это вылилось сначала в тихий, но плавно нарастающий по громкости истерический хохот, который я никак не могла остановить.
Томуля смотрела на меня, как на сумасшедшую, но я ничего поделать не могла. Слезы лились по щекам сплошным потоком, а смех раздирал грудь. Подруга махнула рукой и пошла на кухню. А я уселась на пол рядом с диваном, на котором сладко почивал виновник половины моих страхов, и рыдала от смеха.
Более-менее я успокоилась лишь спустя минут десять и двух стаканов воды.
— Диван тебе испачкал ботинком, — грустно выдала Тома.
Я чуть опять не прыснула, но стоически сдержалась.
— Что делать будешь? Может к нам? — кивнула подруга.
— Я же его одного тут не брошу, — промокая лицо салфеткой, которую притащила заботливая Тома, пробубнила я. — Уж он не опасен — факт. Хотя… Погоди!
Я поспешила в комнату Абрикоса и выглянула в окно. Там, конечно же, дежурил белый Гелек, в той же наглой манере заехав практически в парадную.
— Посиди тут, я сейчас, — кинула я Томе из коридора, накидывая пальто поверх пижамки, которую уже успела нацепить после душа, и всовывая ноги в сапоги.
— Эй, ты куда? — подруга выскочила в коридор.
— Может, тело заберут! — я кивнула на спящего Тропинина.
Спустившись на лифте, я поспешила к выходу, кивнув консьержке, которая весьма неодобрительно на меня смотрела еще с прошлого раза, а теперь, видя фары продукта немецкого автопрома в камеру наблюдения установленную над входом, была в состоянии крайнего негодования.
Леонид дремал за рулем. Когда я постучала в окно, он дернулся, стряхивая остатки сна, удивленно уставился на меня, чуть наклонившись и явно разыскивая шефа за моей спиной.
— Софья Аркадьевна, — проявил вежливость водитель, открыв дверь. Хотя, помнится, после вечера знакомства Сергея, его ножа и Тропинина, Лёня со мной был на фамильярное «ты».
— Леонид, ммм, не могли бы вы… ммм… помочь Виталию Аркадьевичу покинуть мою квартиру?
Водитель улыбнулся.
— Отрубился? — поинтересовался он, и в голосе его явно угадывалась усмешка.
— Ну, как бы, да! — закивала головой я.
— Не беспокойтесь, Софья Аркадьевна. У шефа есть способность — удивительная быстро преодолевать влияние алкоголя, он сможет в себя прийти часа через четыре, — утешил меня Лёня.
— Быстро?! А он может это сделать у себя дома? — я начинала негодовать.
— Лучше не трогать. Софья Аркадьевна, у него был… хмм… тяжелый день…
— Вы сейчас тонко пошутили? — взорвалась я. — Это у меня он был тяжелый!
— Виталий Аркадьевич в курсе, — выдал странную фразу водитель.
— Леонид, прошу вас! Мне завтра рано вставать и ехать за тридевять земель. Я не спала двое суток нормально. Не могу я еще приглядывать за Виталием Аркадьевичем! — взмолилась я.
— Но вам придется, Софья Аркадьевна, — посочувствовал Леонид.
— Я могу и полицию вызвать! — пригрозила я.
— Не стоит. Это совершенно бесполезно в вашем случае.
Он еще имел наглость пожелать мне «спокойной ночи», захлопнуть дверь, откинуть спинку и исчезнуть из поля моего зрения, приготовившись задремать уже основательно. Я в сердцах пнула колесо носком сапога, но Леонид бессовестно проигнорировало этот мой выпад. Стало совсем не смешно. Тома ждала меня в коридоре.
— Андрей звонил! Домой пора! Завтра, как приедешь, позвони! И поставь телефон на зарядку! — буркнула подруга.
Я порывисто обняла Тому.
— Как же хорошо, что ты есть, — пробормотала я, шмыгнув носом.
— Может, все-таки к нам? — кивнула подруга на Тропинина.
Я покачала головой.
Когда Тома ушла, я уподобилась рабыням, раздевавшим своего подвыпившего господина после бурного застолья, или женам… но исключительно в целях спасения моей мебели. Стянуть ботинки и удалить подсыхающие следы грязи, оказалось плевым делом. Хуже было с пальто. Вопрос — зачем я это делаю— решила не поднимать.
С горем пополам дорогая верхняя одежда заняла место на вешалке, ботинки у порога на коврике, голова Тропинина на подушке, а сам он был укрыт легким пледом.
Волосы у него рассыпались в беспорядке, и он бессовестно храпел. «Злое» выражение, которое он так любил надевать в состоянии бодрствования, исчезло, сменившись спокойно-довольным.