Было почти четыре утра, когда я плюнула на попытки заснуть. Забрав телефон тумбочки н и вынырнув из-под руки мужчины, я выскользнула из кровати, накинула длинную кофту, которую захватила из дома, и, плотно закрыв дверь, прошла к утопавшей во мраке кухне.
Хотелось чая с сахаром и лимоном, уютного места, где можно спрятаться ото всех и побыть одной. На ум пришла лишь комната, в которой я квартировалась до переезда в апартаменты Тропинина.
На кухне имелся кулер (обнаруженный мною еще прошлой ночью): ждать, когда закипит чайник, не пришлось, пусть заварку и не так прихватит, но зато быстро. Комната оказалась открытой, убранной и какой-то унылой после роскоши всех остальных помещений. Зато порадовал широкий подоконник с плотными шторами и видом на двор-колодец, где стояли-поблескивали в лучах фонарей, точно лоснящиеся спины огромных жуков — крыши машин. В шкафу нашелся плед, который меня грел целых две ночи. И усевшись на подоконник, я завернулась в его теплое нутро и тихо-тихо включила музыку, сама едва ее слыша. Но память прекрасно воспроизводила все аккорды и слова песен. Так легче думалось. В окнах старых домов не было света, лишь на первом этаже за плотными шторами угадывалась лампа. Там либо сидел консьерж, либо охрана.
А город спал.
Телефон вдруг заверещал гораздо громче, чем ему полагалось для нежной мелодии флейты любимого «Пастуха», я вздрогнула и, повернув экран, захлопала глазами с непривычки от яркого света. Входящий вызов от Виталия Аркадьевича, время — полшестого утра.
— Да, — сказала я почему-то шепотом.
— Соня, — у него был взволнованный голос, — где ты?
— Недалеко от кухни, — решила не сдавать пока своего укрытия. — Сейчас приду.
Соскользнув с подоконника и кинув плед на кровать, я поспешила по коридору. В сторону спальни.
Тропинин был в гостиной в своих незабвенных штанах с растрепанной шевелюрой, сжимая в кулаке телефон, он смотрел в сторону коридора, откуда должна была появиться моя персона. Он так и остался стоять между столом, чья поверхность превратилась в загадочное лесное озеро, тонувшее в ночи, ищущее света звезд, правда, безрезультатно и темным пятном дивана. Мне пришлось подходить самой.
— Я читала, не спалось, и не хотела разбудить, — лучше сразу пояснить.
— Ты расстроена, — он констатировал факт, не спрашивал.
— Нет, — покачала я головой. — Не совсем понимаю, как себя вести в данной ситуации. Это не расстройство и не обида. Непонимание, скорее.
Он тяжело вздохнул, и, обойдя меня и стол, упал на диван спиной к окну и ко мне.
— Тебе придется это терпеть, — судя по интонации, он горько усмехнулся. — Пока я не свыкнусь с мыслью, что ты есть в моей жизни. Пока не осмыслю в полной мере, что мое молчание может тебя задеть. Сумеешь?
— Не знаю, — я положила ладони на прохладный подоконник и засмотрелась на улицу. — Мне сложно обещать. С учетом того, что происходит в моей жизни, я чувствую себя в ловушке. Я могла бы в подобных случаях, когда ты… не можешь, уезжать к себе. Здесь… без тебя, я не в своей тарелке.
— Ты права, возможно, так было бы легче, для тебя, — согласился Виталий Аркадьевич.
Повисла пауза. Тишину нарушали лишь бегущие стрелки старинных часов, украшавших собой комод. «Жителями» этого сложного механизма были крохотные фигурки, стилизованные под дам и королей, валетов и тузов, бронзовые диковинки проезжали по замысловатому маршруту два раза в сутки, все остальное время прячась внутри изящного карточного домика.
— Но, пойми меня правильно, я рад, что все случилось именно так. Если оно и есть, так называемое провидение, то оно было на моей стороне. Ты появилась в моей жизни, пожалуй, в один из самых сложных моментов, когда, уверен, я выбрал бы неправильный вариант и ненавидел бы себя за это.
Я обернулась, посмотрев в темноту, туда, откуда шел звук его голоса.
— Ты уже второй раз спасаешь меня, Софья. Хотя нет, даже третий.
Если честно, я пребывала в полном непонимании. Но Виталий говорил искренне, это чувствовалось. Он однажды уже просветил меня о необходимости доверять ему. Мне же захотелось отпустить тревогу. Я подошла к дивану и села рядом с мужчиной, осторожно взяв его руку в свои ладони. Его пальцы сжали мои.