Николай Николаевич был на редкость начитанным человеком, всегда готовым поделиться знаниями с любым из нас. Знал буквально все. Побывав уже на Чукотке, Николай Николаевич освоил язык чукчей. Это пригодилось нашей экспедиции в одну из трудных для нее минут. С ходу, без малейшей подготовки, Комов мог запросто прочесть лекцию на любую тему, начиная от истории китайского фарфора и кончая балетом. Эрудиция Комова потрясала, но… как это часто бывает, достоинства Николая Николаевича обратились в недостаток.
Был наш метеоролог словообильным, стремился рассказать о том или ином вопросе предельно обстоятельно. Собеседника, не подготовленного к приему такого большого количества информации, начинало клонить в сон. Одним словом, мы Николая Николаевича побаивались. Попасть в число его слушателей считалось делом опасным. И все же мы многое прощали Комову. Прощали за его жадность к знаниям. Прощали за то, что и он и его жена, Ольга Николаевна, были на редкость милые, доброжелательные люди.
Профессия радиста делала меня источником новостей. Такое богатство семьей Комовых очень ценилось, и время от времени меня приглашали в гости.
По обледеневшим ступенькам трапа я карабкался наверх, туда, где жили и работали метеорологи. Снег. Кругом все серо, темно и холодно. Но каюта есть каюта. В ней мало места, а от множества книг, которые везли с собой Комовы, она выглядела особенно тесной. В тесноте, как всегда, теплее. Это ощущение тепла, возникавшее у гостей, великолепно создавала сама Ольга Николаевна, женщина удивительно умная, тактичная, пользовавшаяся симпатиями всего состава экспедиции.
Красива ли Ольга Николаевна? Об этом я не берусь судить, но она была олицетворением женственности и обаяния. Я не преувеличу, если скажу, что все челюскинцы были поклонниками Ольги Николаевны. Стоило ей попросить что-то сделать, как немедленно объявлялось множество добровольцев.
Получая от Ольги Николаевны приглашения на семейный чай, я страшно гордился. Эта честь оказывалась далеко не всем. А визиты были очень приятными. У Ольги Николаевны всегда находилась банка варенья, да не фабричного с жестяной крышкой, а настоящего, домашнего. На бумажке было аккуратно написано название варенья, и бумажка столь же аккуратно прихвачена аптекарской резинкой.
Я очень любил визиты к Комовым. Это были чудные, домашние часы и минуты, скрашивавшие монотонность нашей жизни.
Третьим человеком в компании «ветродуев» был аэролог Николай Николаевич Шпаковский. Служба погоды требовала раскрытия тайн ветра. Именно эту задачу, при помощи шаропилотных наблюдений и запусков шаров-зондов системы профессора Молчанова, решал Николай Николаевич Шпаковский. Он привлекал к этой работе чету Комовых и радиста Владимира Васильевича Иванюка, инженера Виктора Александровича Ремова.
Дважды присутствовал я при пионерских опытах с радиозондами. Один раз — при запуске их с борта цеппелина, другой раз — на «Челюскине». Но если на ЛЦ-127 было сделано всего 2–3 запуска, то здесь их число достигло 11. Один из этих запусков, проведенный 15 октября 1933 года, принес мировой рекорд — 23 километра. Это было первое в мире научное наблюдение атмосферы иа такой высоте. Знаменитый полет стратостата «Осоавиахим», в котором была достигнута высота 22 тысячи метров, состоялся почти через четыре месяца.
Об этих запусках я всегда знал. Шпаковский согласовывал со мной время своих наблюдений. Это диктовалось деловой необходимостью. Передатчик зонда не должен был мешать нормальной работе судовой радиостанции. Проверенную аппаратуру выносили на палубу и некоторое время выдерживали, чтобы уравнять по температуре с окружающим воздухом. Последняя проверка радиопередатчика, прослушивание его сигналов и, наконец, точно по секундомеру запуск…
Около часа, набирая высоту, передатчик зонда шлет сигналы о проведенных замерах. По мере того как высота растет, а давление окружающего воздуха падает, шар, распираемый изнутри газом, раздувается все больше и больше. Наконец, забравшись в стратосферу, он лопается, заканчивая свой репортаж в пользу науки.
Еще одно событие принесло нам Карское море — у Доротеи Ивановны и Василия Гавриловича Васильевых, направлявшихся на остров Врангеля, родилась дочь. Как и положено в море, где капитан — и царь, и бог, и если угодно — даже нечто вроде регистратора районного загса — запись о рождении была сделана Владимиром Ивановичем Ворониным в судовом журнале «Челюскина». Эта запись гласила: «31 августа. 5 час. 30 м. у супругов Васильевых родился ребенок, девочка. Счислимая широта 75°46′51'' сев., долгота 91°06′ вост., глубина моря 52 метра».