Тут было над, чем призадуматься. С одной стороны, надо доставить телеграмму немедленно, тем более что адресат лежит тут же рядом, в палатке. С другой — давняя дружба со Шмидтом, огромная любовь к нему начисто лишили меня дара речи. Я понял, что прочитать такую телеграмму Отто Юльевичу у меня просто язык не повернется. Я решил доложить о принятых сообщениях Алексею Николаевичу Боброву.
Шмидт лежал с закрытыми глазами. Состояние его было очень тяжелым. Пряча радиожурнал за спиной, чтобы не привлечь внимания Отто Юльевича, если он откроет глаза, (журнал выносился из штабной палатки лишь в тех редких случаях, когда Шмидту нужно было огласить на наших собраниях те или иные телеграммы), я выскользнул из палатки. Бобров был в палатке Копусова. Дабы не привлекать к нашей беседе всех, кто находился там вместе с ним, я вызвал Алексея Николаевича и конфиденциально сообщил ему важные новости, подкрепленные телеграммой Ушакова:
«Мобилизовать для убеждения Шмидта общественное мнение челюскинцев и, если это нужно, подкрепить его даже решением партийного коллектива».
Бобров выслушал меня и решил задачу в высшей степени деликатно. Под предлогом секретных разговоров со Шмидтом он попросил из палатки всех посторонних и сообщил ему о правительственном решении. Прочитав Шмидту телеграмму Куйбышева, Бобров сказал:
— Отто Юльевич, теперь вы мой подчиненный и обязаны выполнять приказы!
Не откладывая дела в долгий ящик, Бобров решил тотчас же отправить Шмидта из лагеря. Сразу же возник вопрос: кто же будет сопровождать Отто Юльевича. Так как я знаю немного английский язык, то была выдвинута моя кандидатура. Но Шмидт сразу же запротестовал:
— Нельзя оставить лагерь только с одним радистом!
Решение было правильное, ну, а поскольку других больных в лагере не было, то выбор остановился на нашем докторе Никитине. Никитина вызвали в штабную палатку и сказали:
— Будешь сопровождать Шмидта в Америку!
Наш симпатичный доктор не возражал:
— Я согласён. Только, Отто Юльевич, если можно, распорядитесь, чтобы мне выделили новый полушубок, а то в таком ободранном виде в Америку лететь как-то не очень прилично!
Все засмеялись. Никитина одели в новый полушубок — пусть щеголяет на Бродвее. Отто Юльевича закутали, засунули в спальный мешок и уложили на нарты, соорудив под головой мягкую меховую подушку. Затем челюскинцы в сопровождении Никитина, который в новом полушубке выглядел просто франтом, повезли своего начальника на аэродром. Дорога после многочисленных торошений была трудной. Нарты часто поднимали и несли на руках, чтобы не трясти больного Шмидта. На руках внесли его и в самолет. Это были очень трогательные и волнующие проводы. У многих были мокрые глаза. Наш славный дядя Вася увез Шмидта, Никитина и плотника Юганова.
По возвращении с аэродрома Бобров радировал Куйбышеву, что распоряжение об эвакуации Шмидта выполнено через десять часов после отправки распоряжения из Москвы, а вскоре, разойдясь с этой телеграммой в пути, пришла удивительно теплая, человечная телеграмма Куйбышева, адресованная лично Шмидту:
«Правительство поставило перед всеми участниками помощи челюскинцам с самого начала задачу спасти весь состав экспедиции и команды. Ваш вылет ни на йоту не уменьшит энергии всех героических работников по спасению, чтобы перевезти на материк всех до единого. Со спокойной совестью вылетайте и будьте, уверены, что ни одного человека не отдадим в жертву льдам.
Куйбышев».
Вылетая далеко не последним из лагеря, Шмидт рисковал ничуть не меньше. Маврикий Трофимович Слепнев, доставивший Отто Юльевича из Ванкарема на Аляску, в город Ном, рассказывал мне, что американские механики, осмотрев самолет, сказали:
— Вам очень повезло! Это чудо, что вы долетели… Дело в том, что во время прыжков самолета на нашем аэродроме лопнули крепления в фюзеляже самолета. Целостность конструкция была нарушена, и все держалось только на обшивке.
В дальнейшем у Шмидта все было хорошо. Американские врачи вылечили его, а после того, как его здоровье привели в порядок, он на обратном пути заехал в Вашингтон и был представлен Рузвельту — президенту Соединенных Штатов. А когда мы возвращались в Москву, на станции Буй в наш поезд сел Отто Юльевич, и на Белорусском вокзале Куйбышев встречал уже всех нас вместе. Но прежде чем наступил этот радостный день, произошло везде много самых разных событий.