Что делать? Мы устроили торжественные крестины и при всеобщем одобрении нарекли бывшую Мурку — Лукой.
Нашего полку прибыло. Вместе с котом, собакой и людьми нас теперь стало шесть особей мужского пола. Некоторое время была у нас еще седьмая особь, о которой следует рассказать.
В Архангельске в качестве продовольствия нам дали огромнейшую свинью, да еще поросую. Не надо говорить, как много внимания мы уделяли этой даме, вернее не ей, а будущим окорокам. Мы обращались с ней как с севрской вазой. Под высоким крыльцом был устроен закуток и тщательно законопачены все щели, чтобы не продувало. Наконец наступил волнующий день. Будучи начальником (а начальство должно все знать, уметь и делать), объявил, что «командовать парадом буду я». Была приготовлена шайка с теплой водой, и мои ассистенты, бережно зажав в ладонях очередной теплый комочек, мчались в дом. Мы были наслышаны, что новорожденных купают, вот мы и купали наших поросят. Все они были в непонятном нам облачении — в пузыре тонкой пленки, похожей на целлофановую, которую мы сдирали.
Жаль, что свинья не обладала даром речи, иначе она бы сказала: «Слушайте, вы, болваны, дайте-ка я лучше сама управлюсь». Наша чрезмерная забота и мои слабые познания в области акушерства привели к печальным результатам, из десятка уцелел только один.
В технике существует такой неофициальный термин — «дуракоупорный»; именно таким оказался этот поросенок. Нарекли его Васькой, и был он нашим общим любимцем. Во время чаепития или шахматной партии Лука и Васька сидели у нас на коленях. Посередине комнаты, распластавшись, лежал Грейф. Ему было жарко, и холодный линолеум приятно освежал. Лука пластом ложился на шею этого страшного пса, а Васька, стуча копытцами, подбегал и устраивался на паху Грейфа. Момент укладки, учитывая копытца, Грейф переносил стоически, хотя и ворчал.
Кухонный угол был моим царством. Всего вдоволь. В сарае штабели мешков и ящиков с консервами. Отличные колбасы — такие твердые, что запросто можно убить человека, бочки с треской, селедкой и прочая снедь.
Дело было за мной, а я старался. Пришлось освоить такое хитрое дело, как выпечку хлеба. Он не должен быть пресным, не должен быть перекисшим, внизу не должно быть закала, наверху не должна отставать корка. Таким образом, выпечка хлеба не так уж сложна: четыре «не должен» и лишь одно «должен» — быть вкусным и, желательно, съедобным. Полярный суп почти не сходил с повестки дня — надо сначала разварить сухие овощи, а потом вытряхнуть туда банку мясных консервов и тут же подавать на стол. Варить не надо, ни-ни, иначе будут не куски мяса, а тряпки.
Популярностью пользовался суп «андалюз» — рис и томатная паста. И, конечно, бессмертный и известный всем морякам, извините, десерт — компот из сухофруктов: мутная, сладкая вода с черными кусками неизвестно чего. Ходят слухи, что это сушеные груши.
Паштетов из соловьиных язычков, как у императора Нерона, у нас не было, зато этот всемогущий властелин не знал вкуса почек белого медведя. Однако хватит о кулинарии, не это было главным.
В нашей компании я был единственным кандидатом в члены партии. Заявление было подано еще в поезде, когда челюскинцы возвращались домой. Мне было тридцать лет, и я не боялся вопроса: «А где ты был раньше?» Раньше я был на маленьких зимовках, где не было партийной организации.
Вся история челюскинцев привела меня к вступлению в партию. Я почувствовал силу коллектива. Я соврал бы, сказав, что я был грамотным марксистом, но встречи с хорошими людьми, кое-какой житейский опыт и весь настрой тех лет дали свои результаты.
Надо сказать, что работа в Арктике — отличная школа для любого человека. Не все ее выдерживают, некоторые уходят с первого курса этого сурового жизненного университета. В условиях большого города бывает трудно порою разобраться в человеке — какой он? Как поведет себя в трудные минуты? Ведь видишь его восемь часов в день. А как он проводит остальные шестнадцать?
Другое дело в Арктике. Двадцать четыре часа ты живешь как на блюдечке, и товарищи твои видят тебя со всех сторон со всеми, как и положено любому человеку, изъянами. Тут все по честному, карты на стол…
Мое кандидатское звание никаких преимуществ мне не давало, а скорее наоборот.
Трое отличных честных людей представляли собой «беспартийную массу».
Николай Григорьевич Мехреньгин, наш механик, был старше нас всех. До революции он работал мотористом на судах заграничного плавания. Работал инструктором по моторной части и не раз уже побывал на полярных станциях. Где-то под Архангельском есть не то деревня, не то речушка под названием Мехреньга, и там все жители Мехреньгины. Вот родом оттуда и был наш Николай Георгиевич. Спокойный, уравновешенный, понимающий шутку и мастер на все руки, он был, уважаем всеми нами. О метеорологе Кремере я уже писал. И, наконец, наш радист Алексей Голубев. Вместе с И.Д. Папаниным он зимовал один год на Земле Франца-Иосифа. Много лет назад, став радистом на год раньше меня, он натаскивал меня по азбуке Морзе. Вместе ходили в кино, вместе ходили в пивные, когда у одного из нас появлялись деньжата. Последнее случалось не часто.