— Восемнадцать, наверное, — она смутилась и отвела взгляд. — Это просто забавная история, меня никто не насиловал, в конце концов.
— А если бы ты захотела с ним тогда переспать? Тоже было бы всё в порядке?
— Не передёргивай, — Вероника отмахнулась.
— Хорошо, не будем больше об этом, — Рафаэль сделал вид, что расслабился, но добавил: — Просто представь на секунду, что ты хочешь поцеловать мальчика, которому тринадцать.
Они посмотрели друг на друга. Девушка покачала головой, но этот разговор что-то в ней задел. Картинка уже не казалась такой озорной, Вероника не казалась себе такой соблазнительницей. Девушка явно ещё вспомнит об этом. Раф ободряюще провёл по её предплечьям и взял за руки.
— Я не коснусь тебя, если ты не будешь согласна. И никто не имеет права с тобой так поступать, — говорил он тихо и вкрадчиво, но девушка отчетливо слышала каждое слово.
Ника потянулась, и их губы встретились в поцелуе. Тёплом, нежном и желанном для них обоих.
Они сели как прежде, но Ника чувствовала смущение. Снова принявшись вертеть пачку в руках, она рылась в мыслях, ища подходящий вопрос.
— А представим ситуацию, — заговорила она, стараясь вернуть лёгкость, но смущение всё ещё звучало в голосе, — если бы ты собрался жениться, а девушка отказалась брать твою фамилию, ты бы расстроился?
Раф, стоявший спиной к ней, замер на секунду. Затем повернулся, облокотившись на столешницу. В свете одинокой лампы над плитой его лицо казалось резким, а вся прежняя веселость испарилась.
— Я не расстраивался по этому поводу, — ответил он, и в его голосе не было ни капли иронии, лишь констатация факта.
Ника прижала холодную пачку сигарет к губам, а брови поползли вверх.
— Ты был женат? — в голосе прозвучало искреннее любопытство. И страх. Она впервые ощутила целых семь лет разницы.
Он коротко, беззвучно рассмеялся и растерянно провёл рукой по волосам.
— Представь себе, я был женат два года. А теперь я, как это принято говорить, разведёнка, — Он сделал паузу, глядя куда-то сквозь Нику, и растерянно улыбался. — Нам бы с ней даже пришлось решать, с кем оставить кота, но этот серый гад не любил меня никогда.
Раф говорил с напускной весёлостью, стараясь шутить, доставая хлеб, колбасу и сыр. Но то, как он избегал её взгляда, как слишком резко тряхнул головой, отбрасывая чёрную прядь со лба, выдавало его волнение. Ника чувствовала, как бьётся её собственное сердце. Жена? Тем более бывшая. Это было слишком осязаемо, слишком реально и серьёзно.
— И как так вышло? — спросила она почти шёпотом, следя, как Раф нарезает сыр.
Рафаэль отложил нож, так и не закончив бутерброд, и сел напротив, откинувшись на спинку стула. Он смотрел куда-то в сторону окна, словно читал по памяти старую, затертую до дыр книгу.
— Я был на втором курсе, а она уже в магистратуре. Такая вся из себя взрослая, работала у нас в деканате. Познакомились на Капустнике, и всё просто... случилось. Я даже не помню, как мы впервые заговорили. Просто в какой-то момент осознал, что всегда стараюсь быть там, где она, — в голосе парня на мгновение проскользнула улыбка. — Через полгода она мне говорит, что ей обещали квартиру, но надо обязательно быть замужем. Какие-то постсоветские повадки. Так что это она мне предложение сделала. Мы расписались.
Он замолчал, и Ника почувствовала, как в его молчании скрывается что-то важное. Чайник резко щёлкнул, выключаясь, и в наступившей тишине его слова прозвучали ещё откровеннее.
— Я очень её любил, — вдруг добавил он. — И она меня. Нам постоянно было весело даже от мелочей. Она любила абсолютно ужасные анекдоты и постоянно мне их рассказывала. А ещё очень боялась щекотки.
— А потом? — Ника чувствовала себя интервьюером, лишь слегка направляющим разговор, боясь спугнуть его откровенность.
— Не знаю. Наверное, мы слишком поспешили. Слишком много времени старались проводить вместе и слишком мало — разговаривать по-настоящему. Мы обсуждали книги, фильмы и выставки. А быт казался ниже нашего достоинства. В итоге начали раздражать друг друга, — раздался усталый вздох. — И недовольство копилось. Но мы не кричали, не ругались. Просто начали отдаляться, и постепенно нам стало просто всё равно.
Это «всё равно» прозвучало как пощёчина. Вероника непроизвольно передёрнула плечами, а Раф даже не заметил.
— И что стало последней каплей?
— Пустяк, разумеется, — он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость. — Я просил её не ставить в раковину посуду, где ещё что-то остаётся. Она просила меня проверять карманы, прежде чем кидать вещи в стиралку. Ну и... мы в один день постирали мой студенческий, а потом полдня доставали рис из слива. И в этот момент что-то сломалось окончательно. Она заплакала. От обиды и от усталости. Если честно, я сам тогда хотел и плакать, и орать в пустоту. В тот вечер мы впервые поговорили как взрослые. Я тогда же уехал, и потом виделись, только чтобы развестись.