— Мисс Харт стала работать у нас не сразу. Это произошло лишь…
Она сидела с холодным и отчужденным видом, безразличная ко взглядам, безразличная к окружающим, и смотрела лишь вперед, на Эймса, когда он задавал вопросы. Выражение ее лица не менялось. А лицо ее, хотя ей было уже тридцать, с безупречной кожей и без единой морщинки было почти безукоризненно красивым. Бледность ее была заметна, несмотря на тщательный грим, и хотя она, безусловно, чувствовала пристальное внимание окружающих и слышала их шепот, она ни разу не покраснела, ни разу не показала, что вопросы и ответы касаются лично ее.
Ее разум, казалось, раздвоился, мысль работала в двух измерениях. Она сидела и слушала те же самые вопросы, которые только на прошлой неделе задавали ей, когда, стоя на свидетельском месте, застывшими односложными фразами она отказывалась отвечать, ссылаясь на пятую поправку, и назвала только свое имя и адрес. Она слушала вопросы и ответы Рафферти, и они запечатлевались лишь в одной половине ее мозга. А другая была в тысяче миль от этого помещения. В этой половине родились воспоминания о тех десяти годах, в течение которых она была знакома с Джеком Рафферти, а также о том времени, которое прошло до того, как он появился на ее пути.
Те десять лет, которые были связаны с Джеком Рафферти ей помнились превосходно, впрочем все годы ее жизни были в той или иной степени памятными.
Джейн Кафов. Да, так ее когда-то звали. И то, что она стала Джил Харт как раз в то время, когда впервые встретила Рафферти, было просто совпадением. Новое имя не имело никакого отношения к Рафферти, но в какой-то степени знаменовало собой те перемены, которым суждено было произойти. Потому что Джейн Кафов и Джил Харт были совершенно разные люди, и у той девушки, которая стала Джил Харт, кроме внешнего облика, не было ничего общего с той, что была Джейн Кафов.
Джейн Кафов, в сущности, умерла еще десять лет назад, но сейчас, услышав все вопросы, касающиеся Джил Харт, она снова ожила, и та часть ее разума, которая не была отвлечена происходящим, погрузилась в прошлое.
По рассказам она знала, что родилась на Сто второй улице нью-йоркского Ист-энда — так оно, наверное, и было. Но вот вспомнить, когда ей впервые довелось осознать мрачное убожество их квартиры, где не было даже элементарных удобств, она не могла.
Превратившись в Джил Харт, она сознательно старалась вычеркнуть из памяти все воспоминания о своем детстве. Не потому, что ей в те годы было так уж плохо. Только оглядываясь назад, она видела свое детство жалким и безрадостным. А в те времена оно казалось ей вполне обычным и естественным.
Ее отца уже давно не было в живых; он умер, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Она помнила его суровым, вечно всем недовольным человеком, который работал либо слесарем-водопроводчиком, либо уборщиком в тех домах, где они жили. Он никак не мог забыть, что в Европе до переезда в Америку служил в банке, и так и не сумел ни освоиться в Новом Свете, ни выучить чужой язык. Во всех своих бедах он был склонен винить собственную жену, чья жизнь прошла в нищете, тяжком труде и родах. Джейн Кафов не любила отца и мало была привязана к своим четырем братьям, очень похожим на него, но более грубым, безжалостным и гораздо более стойким в борьбе за существование.
Мать ее была еще жива и жила в Куинзе у старшего сына, помогала ему поднимать троих сирот. А брат, громадное, неуклюжее животное, работал грузчиком в порту, очень редко вспоминал о сестре и не одобрял ее занятий. Поэтому Джил неохотно встречалась с родными. Мать тоже по ней не скучала. У них было мало общего, а ту небольшую привязанность, которую Джулия Кафов испытывала к своим детям, пришлось делить на столько долей, что эта привязанность ничего не значила.
Единственное, что вынесла Джейн Кафов из своей среды, это трезвое понимание жестокой действительности с самого раннего возраста. И еще, пожалуй, животный инстинкт самосохранения. Она узнала цену деньгам много раньше большинства своих сверстников. Да и сущность отношений между полами стала ей известна еще тогда, когда другим девочкам неведомо было даже, чем они отличаются от мальчиков.
Когда ей минуло девять лет, она уже понимала, что означает скрип пружин старого сломанного матраца в комнате родителей, где до пяти лет спала вместе с младшим братишкой. Потом их перевели в маленький альков в соседней комнате. Она видела, что отец обычно приходит домой довольно поздно и навеселе, приняв изрядную долю дешевого виски, и тащит мать, невзирая на ее протесты, в спальню. А они, она и ее братья, остаются за дверью, порой лукаво переглядываясь, по большей частью притворяясь, что ничего не слышат. То, что происходит в спальне, понимала она, хочет отец, а мать это ненавидит и сопротивляется.