— Рафферти, кто же еще, — ответил он, словно удивляясь, как она может спрашивать.
Она поблагодарила его за цветы, и снова наступило молчание.
— Так как насчет сегодня? — наконец выдавил он.
— Пожалуй, да, — ответила она, сама удивляясь себе. Но согласилась сразу, не колеблясь, и прежде чем успела передумать, он, сказав «спасибо», повесил трубку.
Она недоумевала, почему он даже не сказал ей, заедет ли он за ней в театр или на квартиру, и откуда он знает номер ее телефона. Позже, когда они познакомились получше, она сообразила, что он запомнил его, когда был у нее дома. Он всегда все замечал и запоминал — это было в его характере.
Он ждал ее у дверей театра. На этот раз на нем был синий костюм с искрой, но те же стоптанные коричневые ботинки. Рубашка у него опять была голубая, только чуть иного оттенка. Они пошли в тот же ресторан, что и накануне.
Но если в день их знакомства Рафферти был необщителен и молчалив, то на этот раз с ним определенно произошла какая-то перемена. Болтал он без умолку. И в течение всех последующих встреч на той же неделе продолжал говорить. Он рассказывал ей о своей семье, о жене, дочери и двух сыновьях, рассказывал о своей жизни в Лос-Анджелесе и работе в профсоюзе. Он рассказывал о своем детстве и о годах, проведенных в приюте.
Но, рассказывая все это, он говорил словно не о самом себе, а о ком-то постороннем — вот что было странно. Он вел рассказ от первого лица, но ей все время казалось, что речь идет о каком-то другом человеке. Может, это ощущение возникало из-за его манеры рассказывать. Он перечислял события и факты, называя места и даты, но ни разу не позволил себе выразить собственное отношение к тому, о чем говорил, внести в свое повествование какие-то эмоции. Ей он больше не задавал никаких вопросов. Его, казалось, вполне удовлетворяло ее присутствие, то, что она сидит напротив него за столиком в ресторане или рядом с ним на диване в ее собственной гостиной.
Каждый день он посылал ей цветы, а когда она говорила, что этого не нужно, что это просто глупо, он лишь смеялся и отвечал, что ему хочется так делать. Но ни разу он не попытался заговорить о своих чувствах, ни разу не перевел разговор на то, во что выльются их отношения. Однажды, когда она не смогла с ним встретиться, так как у нее на этот день еще задолго было назначено свидание с кем-то еще, его голос по телефону звучал разочарованно и обиженно, но при очередной встрече на следующий день он даже не упомянул об этом и ни о чем не расспрашивал.
Вечером накануне его возвращения в Лос-Анджелес он впервые за все время заговорил о Томми Фаричетти. Они сидели за ужином в маленьком ресторанчике на Ист-сайде, куда она водила его все пять вечеров, в том самом ресторане, где они были в день своего знакомства, — к этому времени она убедилась, что всем остальным блюдам он предпочитает кровавый бифштекс с жареным картофелем, — и молчали, после того как он сказал, что на следующий день должен ехать домой. Наконец он поднял на нее взгляд и улыбнулся.
— Мне бы хотелось попросить вас кое о чем, — сказал он.
Она посмотрела на него с любопытством, недоумевая, в чем может состоять его просьба, и кивнула.
— Насчет Томми Фаричетти, — сказал он.
— Вот как?
— Да. Мне бы не хотелось, чтобы вы часто с ним встречались, — сказал он. — Он ведь бандит.
Она не смогла скрыть удивления.
— Но мне казалось, он ваш знакомый?
— Да. У меня много таких знакомых. Приходится иметь дело с ними по работе.
— Понятно. Но разве Томми не имеет отношения к профсоюзам?
— Имеет.
— А вы?
Он посмотрел на нее смущенно, словно не зная, что ответить.
— Это разные вещи, — принялся он объяснять. — Вам не понять. Я не бандит и не гангстер. Моя работа — это моя жизнь. Это самое важное для меня на свете. Вам не понять. Это довольно сложная штука, и объяснять надо долго. А Томми — он славный парень, я знаю, — добавил он, когда она было открыла рот, чтобы возразить, — Томми Фаричетти уже был рэкетиром, когда пришел в профсоюз. Я же был рабочим. Я прошел все ступени. Я никогда не был бандитом.
Объяснение это было весьма своеобразным, но он неоднократно излагал ей его в течение их десятилетнего знакомства и от своего убеждения ни разу не отказался.
— Во всяком случае, — добавил он, — вы молоды и только начинаете свою жизнь, и, по-моему, вам совершенно незачем якшаться с людьми, вроде Томми Фаричетти.
— Вот это мне нравится, — усмехнулась она. — Познакомил нас, кажется, он? И, кроме того, какое вам дело? Кто я вам?