И так как учитель был не в курсе такого закона, а показать этого не хотел, он начинал что-то об Евтушенко, потом почему-то о косоглазии какой-то не известной никому Далиды. А потом вовсе умолкал и лишь ошарашенно следил, как после залихватского шейка Ася зачем-то выстраивает пары в сто лет как устаревшую кадриль, и громко объясняет, с какого такта после музыкального вступления на две четверти нужно начинать.
– Если хотите театр, – а создать в клубе театр – это была её мечта, – вы должны научиться совершенной пластике движений, – прежде чем ударить по клавишам объявила она. – Первые актёры были танцовщиками. Они пели и танцевали. Потому что именно пение и танец отражали природу. Мы ведь – дети природы, верно? Мы должны ими и оставаться. И… р-раз… и д-два…
Она всегда была безоблачно счастлива. И к ней тянулись – молодым нужны кумиры. И когда она сияющая, в своём облегающем платьице и тёмных очках, которые в селе больше никто не носил, сбегала с крыльца, соседка-восьмиклассница Нютка – переименованная Асей в Нюкту (богиню ночи) – мечтательно вздыхала: «Я тоже стану режиссёршей». И отказывалась ехать с матерью и тёткой на дневную дойку. Тёлка, которая осталась у них с прошлого года, в этом – была всего-то одиннадцатая в стаде. А ещё пару лет назад насчитывалось больше тридцати голов, невыгодно стало держать, корма подорожали, а молоко возить на базар – себе дороже. Молоко даже шестипроцентной жирности и уже в стеклянных поллитровках застаивалось в магазинах.
– Сколько тут ехать-то? – удивлялась мать, потому что паслись коровы совсем рядом – в лощинке возле Свияги, остальное было давно распахано. Прошлых тучных урожаев теперь добивались за счет расширения посевных площадей, и выпасы подступали чуть не к самым домам. Мотороллером было максимум пятнадцать минут в одну сторону и столько же обратно.
– Уроков полно поназадавали, – озабоченно вздыхала «Нюкта» и мать уважительно умолкала. Ей тоже хотелось, чтобы дочь выучилась, к примеру, на бухгалтершу, и руки имела бы как у завклубши – скульптурные, с сильными длинными пальцами. Такими, наверное, легко доить первотёлок.
Нютка репетировала Настеньку в водевиле «Беда от нежного сердца», который Ася намеревалась поставить на сцене к одному из праздников. Девочка играла во втором составе, но Ася Рамазановна говорила, что получается у неё очень здорово, и вообще она похожа на француженку.
– Именно француженки когда-то в числе первых стали бороться за раскрепощение женщины, – глядя на юную слушательницу блажными глазами, рассказывала Ася. – Была такая Олимпия де Гуж. Она так и говорила: «Если женщина достойна взойти на эшафот, то она достойна войти и в парламент».
– И резонно: взялся де за гуж – не говори, что не дюж! – невольно каламбурили сидевшие в сторонке механизаторы. В бабских разговорах они не участвовали, но к Хромазановне прислушивались. – Ежели можно на эшафот, то отчего ж, едри его в корень, в палармент нельзя? Пущай сидит. Мест хватит.
У них в сельсовете одни бабы и сидели: бухгалтерша, секретарша, завхозша, счетоводша, ещё парочка, которая проверяла расход воды и электричества или просто сидела за столом. Правда, подчинялись они Председателю – крутому, злобного нрава мужику, зимой и летом ходившему в тюбетейке и кирзовых сапогах. Было у него дел невпроворот, и если его видели – то с ног до головы обвешанным матюгами по поводу карданных валов, ликвидации МТС – так сокращённо назывались машинно-тракторные станции, где ремонтировали технику. И вообще по поводу всей этой «аграрной, едри её в корень, политики». Благо что-что, а поговорить от души законом уже не запрещалось.
– Женщина должна быть свободной. Она – язычница по природе и как язычница должна следовать только своей природе – любить того, кого хочет, и жить с кем хочет! И никто, слышишь, Нюкта, никто не должен тебе помешать делать свой выбор! Поняла?
– Ага, – пожирая Асю влюблёнными глазами, соглашалась юная «француженка-ночь» и шла учить уроки. Серёжке она твёрдо решила во взаимности отказать – списать от него не дождёшься.
– Я выучусь на режиссёршу и возьму в мужья Павлика, – озадачила Нютка мать. Павлик как раз заканчивал первый класс. Белоголовенький и смышлёный мальчишка всё время что-то мастерил в клубе и, благодаря его стараниям, развешанные по стенам репродукции были помещены в рамочки, любовно раскрашенные Павликом в разные цвета.
– Чо ты несёшь такое, Нютк? Павлик-то – ребёнок титечный рядом с тобой!
– Восемь-то лет разницы? Как раз хорошо будет: я как раз учиться закончу и его в мужья возьму.
Нюта говорила совершенно серьёзно, но мать этакую ахинею даже слушать не стала – пошла выгонять корову. А Нюта вслед ей бряцала познаниями:
– Айседора Дункан, между прочим, вышла за Есенина, а он был почти на двадцать лет моложе её – и ничего. Оба прославились.
– Дункан, грит. Грит, за Есениным была, старше его на двадцать лет, – перешёптывались сельские бабы и ошеломлённо глазели друг на друга. Может и правда, есть где-то другая жизнь. Не такая, как у них. И втайне друг от друга вставали на каблуки и заглядывались на себя в зеркало: а ну если и им попадётся молоденький, да не пьяненький, да мастеровитый. Устали бабы тянуть на своих плечах и хозяйство, и работу, и детей, и стареющего непросыхающего мужа, который с каждым годом старел и непросыхал всё больше. И врал ведь напропалую!
– Куда деньги дел? А? – приступала какая-нибудь из них с допросом.
– Дак… – потерянно опускал тот голову. – Это... Посидели…
– Что, все, что ль, просидели?
– Не все дак… Во… – и повинно вытаскивал остатки мятой заначки из-за стельки.
– Ну а врать-то зачем, что не дали? Зачем всё время врёшь?
– А я тебе так скажу… – приосанивался незадачливый муж. – Правда – она такая серая, такая скучная... А чуть её разукрасишь, она вроде как и не правда вовсе.
– Чего вас на буржуазных Соллогубов потянуло? – выговаривал Асе прошлый завкульт района Леонид Михалыч – хоть и полноватый, но совсем ещё молодой и уже перспективный боец за коммунистические идеалы. Теперь он был в инспекторах райкома партии и ездил на работу на мотоцикле. – Вы в курсе, что он был граф? – понизив голос, добавил он.