Ехать он к ней и не собирался – пропадай пропадом дочкины евро за визу и интервью. Зачем куда-то ехать, если наливают рядом – прямо в магазине. Или через дорогу в кафе. И вообще удобнее, если он тут, а дочурка там, в Германии. Как она живёт, что ест и ест ли – не его забота, он и во времена её детства на эту тему не заморачивался. А теперь и подавно. Даже не звонил ей, ждал, когда сама звякнет. Хотя, нет. Было однажды. Набрал её номер. И спросил триста долларов (тогда «евры» ещё не ходили) – канализацию надо было проводить. А так – нет, даже с днём рождения не поздравлял. Дорого. Охота деньги на ветер пускать!
– Угостишь папу шнапсом? Как говорят у вас, «раздавим шкалик»?
Но шкалик дочь не давила. Заказывала кальян, порцию бычьих яиц в кляре, ещё каких-то блюд-разносолов, ну, грамм пятьдесят папе. А что ему те пятьдесят грамм? Так, пригубить…
Но папа крепился, виду не показывал. Папа всё-таки. И когда она, наконец, уезжала, на радостях орал на всю улицу: «Ш-шкали-и-ик!»
И так каждые пару часов…
Что значит каждые пару часов по шкалику? Разве возможно это в Германии? Там, Яна говорит, даже хлеб – пять евро! Как же папе-то быть?! Ему только на шкалики триста долларов в месяц надо. Пусть уж сама бедует, она молодая.
Молодых Упырь вообще-то любил. Он любил их и в молодости, а теперь и вовсе. Вот Алёнка – лет двадцати пяти бикса с ильичёвской стометровки – часто посещала Упыря. Он был ей то ли за отца родного, то ли за «папика». В этом стоило бы, конечно, разобраться. Потому что, если за отца, то её настойчивые просьбы переписать на неё дом, имели, вроде, основания. Ну а если за «папика», то пошла она! Какие у неё, у профуры, права на пана? На хозяина! Даже с правом первой ночи безвозвратно поздно, только за последний год у неё три аборта неизвестно от кого. И на все три деньги-то у кого выдурены? У него. А не дашь – чуть заснул, все углы обшнырит. Если и дашь – тоже обшнырит.
Впрочем, и насчёт дочки у него нет-нет да всплывали сомнения: с чего это Янка такая дебелая?? В его полушляхетском роду все худощавы. С жениного боку и вовсе: что с тёщиной стороны, что с тестевой – все, что сухие листья в книжке. А Янка – гром-баба. В кого бы это? Ни в мать, ни в отца, а в громилу-молодца, блин? Может эта с-сука, блин, её где-нибудь в бузине с грузчиком запузырила, а на него, на пана, списала? А если так, то и тем более: хренушки вам. Живу, как хочу, и – нет вам ничего! Гниды, блин!
«Ш-шкалик», – короче. Когда есть шкалик, думать не надо. Ему это думанье за годы работы обрыдло. Строчки, гранки, дежурства! Лежишь-лежишь на диване (хоть на домашнем, хоть на редакционном) – и полежать некогда. Ладно ещё – редакция возле дома. И хорошо, что в те времена телефон провести было целое дело. Заколупали бы. А так: вышел из кабинета – и нет тебя. «По полям и фермам», – как говорили в районке, где он начинал. Это как пароль был – сразу всё ясно. Не ищите, мол.
Но и дома покоя не было. Только заляжешь с кроссвордом – мозги поточить – вдруг шурин: шёл со смены да решил зайти. Да попробуй не открой. Он – здоровенный, бывший спортсмен. В дверь грохнет – она чуть с петель не слетит: какие при Союзе двери? Так, чтобы не дуло. А замок он и спичкой открывал – какие замки были? Игрушечные. Вот шуряк и наезжал: «Чего дома, мол, сидишь? Не стыдно тебе – молодой здоровый мужик?» Но, как и жена, был он человеком наивным. Ответишь, мол, радикулит, двинуться не могу – верит. Все почему-то верили тогда журналюгам, в авторитете они были не меньшем, чем потом бандюги. В общем, заходить он стал реже. Но всё равно спасу от него не было. Приходилось выпивать, с условием, чтобы Динке (жене и сестре) – ни-ни. Да пока она с работы прибегала, уж и дух спиртной весь выходил.
На его подоконнике обычно лежит Динкино фото столетней давности – не самое удачное, вернее, прекрасное фото его самого – молодого Упыря – со смазанной женой на заднем плане. К чему-к чему, а к старым фотографиям Упырь относился с благоговением. Они напоминали ему, каким он был в молодости. Вернее, как ничто другое, они поддерживали его миф о самом себе.
«Не желаете ли отужинать со мной цыплёнком табака?» – с пшецкой галантностью поклонился он когда-то сердцеедке курса Диане, и повёл её в грузинский ресторан, где хорошо натертый чесноком и политый настоящим сацибели пернатый «за здрасьте» прошёл под любимое Дианкой Цимлянское. Дальше вступили цитаты из «Записных книжек» Ильфа, что-то из язвительной Тэффи, которую она не читала, и можно было без кавычек пудрить ей мозги чужими остротами, создавая образ некоего Чайльд-Гарольда. Играть в Печорина. Или вообще в себя самого. Её, воспитанную на тургеневских барышнях, приводила в восторг его контрастность, непохожесть на неё саму. Да и его рассказы о Полесье, в которых она узрела ореол мистической загадочности, сыграли свою роль. Он подсек её, как глупую миногу. Хотя скорее она напоминала краснопёрку – такая же яркая и самоуверенная. Прямодушные честные парни ей не казались привлекательными – бери их голыми руками. А ей хотелось покорять. Как же – Диана-охотница!
Не знала охотница, что «трофей» её не имел за душой ни гроша, ни образования. В университет он поступил всего-навсего с шестью классами сельской школы: аттестат ему просто нарисовали – свои же всё люди. И поступал он на девичий филфак. Туда парней на руках заносили. Тем более – на заочное отделение, с которого позже перевёлся на стационар факультета журналистики.
Не знала охотница и того, что после знакомства с ней он всё про неё просёк: дура дурой. Но – с четырёхкомнатной квартирой на две половины, дачей, Москвичом и гаражом – правда, родительскими, но родители-то не вечные! Да ещё и «гениалесса»! Эта будет заниматься своими стишками, театриками, всякими мерихлюндиями. Ей заправляй арапа сколько угодно, всё пройдёт, а вот квартира в Пале-Рояле, дача на «Черноморке», «Москвич-412» и гараж с ямой – это реально. Так бы всё и было, но через двадцать лет брака её родители были всё ещё живы, зато дача, «Москвич» и гараж – давно проданы, а деньги – деньги-то, как у всех, сгорели в начале девяностых. Провалилось в яму дело жизни Упыря. И он решил срочно наверстать упущенное.
– Есть у меня миллионерша одна, – как-то объявил он жене прямо с порога, придя домой под утро в помаде и духах. – Так она такими суммами крутит, что тебе и не снились. А ты что? Не умеешь содержать семью! На копейки живёшь. Никчемная баба!