– Ты совершенно несносный! – отрубила Лорка и уехала. На его джипе. В город Де-Мойн, который она с тайной надеждой кокетливо переименовала в Где-Мой.
Ворон, глядя своему джипу вслед, только вздыхал. Ведь он-то думал: вот возьмёт в дом жену, она станет убирать-готовить, ребёночка в дом привнесёт… Дело в том, что взял Уоррен Лору именно потому, что писала она, как её жестоко обманул возлюбленный, оставив беременной. И фотографию прислала: стоит такая, как цапля, долговязая, мрачная, даже вроде как не в себе – уголки губ опущены, в глазах тоска беспросветная. И живот у неё…
«Возьму её себе, – благородно решил Ворон. – У меня, может, своих детей уже и не случится, а так – будет козликом скакать какой-нибудь белобрысый парнишка по дому. Женюсь. Не малайка же! Белая всё-таки». Быстренько, торопясь до Лоркиного приезда и родов, прикупил он в кредит домишко, мебель, детскую кроватку и пару машин, чтоб себе и ей. Айова – штат большой, но городишки крохотные, разбросаны друг от друга далеко и без машины никуда не добраться. А с одним его траком, по всем меркам уже старичком, далеко не уедешь. Вот и пришлось влезть в долги. Да ещё и Ларисе по пятьсот долларов посылал каждый месяц.
– А нет никакого ребёночка, – огорошила Лорка весело, когда, наконец, явилась к нему по визе. – Скинула. Упала и вот…– И она, схватилась за спину. – У нас там колдобина на колдобине. И света вечером нет. Шла и брякнулась в канализационный люк. Месяц в больнице отвалялась.
Пришлось смириться. Хотя странным показалось это Ворону: про больницу Лорка раньше словом не обмолвилась ни в письмах, ни по скайпу – всё, вроде, нормально шло… Не знал наивный айовец, что попал он, как кур в ощип, в Лоркину «ловушку для дурака».
Впрочем, русская жена так рьяно взялась за кастрюли и сковородки, что вороновы сомнения быстро улетучились.
– Вот, Бобошенька, видишь, как я экономно трачу твои денежки? – каждую неделю показывала она ему тетрадку с подклеенными чеками. – Даже чаевых не оставляю! Вот смотри: бананы –1.79, хлеб – 3 доллара, форель – 4.50, капуста брокколи…
Лоркин гортанный тембр его убаюкивал. И уже на третьей неделе брака Ворон перестал вслушиваться в отчёты – он уяснил: жена деньги попусту не мотает.
– Он меня достал, этот кукуцаполь! – жаловалась Лорка приятельнице Любе – изящной нэцкэ с глазами стрекозы. С ней они гудели по ночам. – Сиди и слушай его, как он меня любит. Остохренело! Вот у меня был прежний муж – костариканец, так тот молчал и целовался. Целовался и молчал. Представляешь, какой класс!
– Разве Уоррен у тебя не первый муж? – потягивая из соломинки коктейль «Лонг-Айленд», поднесённый хозяином за её волшебные глаза, удивлялась Люба. И Лорка торопилась нарушить эту несправедливость мужского внимания, доказывала изящной статуэтке свою грандиозную женскую состоятельность.
– Ворон – мой третий муж. До Ворона был костариканец, а до костариканца – Калашников, крутой бизнесмен. У него была своя яхта, он возил меня по Бабель-Мандельскому заливу. Колизей, Лувр, пирамиды всякие… Погиб он потом в Афгане…
Она оглашала что-то ещё своим резким горловым кличем, с высоты собственного роста разглядывая сухопарых ковбоев и валуховатых сезонных рабочих-мексиканцев – завсегдатаев местной дискотеки, которые собирались здесь по субботам, и прикидывая, к кому бы подвалить. Если понимать феминизм именно в этом ключе – феминисткой она была радикальной. То есть её совершенно не смущало ни собственное семейное положение, ни то, что этот консервативно-евангелический штат, не в пример соседним, считал семейные ценности незыблемыми святынями. Лорка шла на понравившегося мужика, как шли на врага амазонки, то есть грудью вперёд. Единственное отличие: груди у Лорки были на месте обе и обе имели супервнушительный восьмой размер.
– Хай. Я – Лора, будем знакомы. – И совала ладошку дощечкой.
Надо отметить, что шикарная её грудь всегда была ужата до отказа тугой майкой и наглухо задрапирована джинсовой курточкой-безрукавкой, тогда как необыкновенной широты и плоскости зад, наоборот, обтянут и выпячен, вызывая на себя огонь мужского удивления и женского смеха. Именно так, она считала – одновременно сексуально и скромно.
Длинный соотечественник Алекс, любивший наблюдать за посетителями дискотеки, стоя, как аист, на одной ноге, а второй подпирая стену, весь вечер вертел по сторонам длинным носом-клювом, и при виде красных Лоркиных штанов оживлялся:
– О, ковбой в клипсах прискакал! – он даже большие пальцы рук из пройм серенькой жилетки вытаскивал и вставал на обе ноги, в предвкушении забавного представления.
– А что мне, не жить? Я что – не имею права на счастье? – с вызовом бросала она Алексу и тот, глотая смех, соглашался:
– И взять его у неё – наша задача.
– То-то! – строго подтверждала Лорка и с готовностью оглядывала зал.
– Так, – объявляла она какому-нибудь объекту, испуганно переминавшемуся под её учительским взором. – Я – Лора, или Лаура, как тебе больше нравится. Ты мне тоже понравился. Будем знакомы. Поедем к тебе?
– З-зачем? – пугался избранник ещё больше.
– Чтоб было весело.
Чаще всего Лорке приходилось возвращаться домой не солоно хлебавши, потому что облюбованный объект ухитрялся незаметно смыться. Но иногда её всё-таки заносило на чью-нибудь территорию и, пока тёмно-, жёлто- или белокожий Адонис накрывал на стол, она расхаживала по его ливинг-руму с революционными для картофельно-полевой церковно-приходской Айовы речами.
– Вот признайся, Алан (Эндрю, Джейк, Говард), десятки, нет сотни, и даже тысячи мужчин живут на два дома. Одна – жена, вторая – любовница. А, кроме этих двух бывает и ещё несколько. И всех вы вроде как любите. Дарите всем цветы, шоколад, всякие вещи. Но, в конце концов, вам ваша жена уже не кажется интересной, она старится, у неё плохой характер, ведь так?