Я поманила врача к себе на постель, похлопала ладошкой по одеялу, чтобы как-то совсем по-детски вцепиться в белый халат женщины, и помолчать о прекрасном (Юнги умела).
-У тебя поражение в печень пошло и частично в кости. Ещё немного, и может в мозг, а там песенка скорая. Хуан.. – я прикрыла глаза, отключаясь от диалога. Всем видом показывала свою безучастность.
-Я боюсь не успеть, хоть что-то успеть.
-Не планируй ничего грандиозного, Хуан.
Я любила Доктора Мин за честность и улыбнулась ей, потому что я знала, мы знали:
-Совсем-совсем?
-Чуть-чуть.. – она ответила тоном мягче, меня согрела и я заплакала.
Чуть-чуть не считается.
Опять же вечером, то есть ровно через сутки, Юнги разрешила мне отправиться домой, и принесла из кабинета свои сменные вещи: строгое глухое платье до колена и резинку для волос. Я стремительно переоделась и попросила женщину взять на передержку свою пижаму и кофту, а вот куртку спасителя надела с удовольствием.
На улице я вдруг провела по шее, ключицам, и не нащупала кулона. Память подбрасывала картинки, показывающие потерю в несколько дней (а не часов), и, кажется, я проследовала маршруту – забыла при бурной встрече. Расстроилась. Достала телефон, нажала кнопку и стала ждать. В груди бешено клокочет сердце, но я не внемлю. Обстоятельства вынуждают меня возвращаться к тому, от чего я импульсивно сбегаю.
Большая трагедия: попытка покончить с тем, что пытается покончить с тобой.
-В столь поздний час пироги не пекутся, дорогая Ан Хуан.
========== 16.хорошие девочки не умирают ==========
— иисус христос, я не боюсь умереть, но я немного боюсь того, что будет после смерти.
-В столь поздний час пироги не пекутся, Госпожа Ан Хуан.
Когда родился Дже Хёк, несколько дней лил дождь, без остановки и с морозной добавкой, заливая нашу худенькую крышу, и без того колышущуюся на ветру. А я любила эту крышу - быть под зонтом независимо от времени года и погоды прекрасное занятие. И чёрт знает, почему я помню так отчётливо то осеннее утро, где отец целовал меня в щёки и тряс на руках по всему дому, обещая залатать каждую трещинку и изъять скрип половиц. Помню наверняка, как отвергала рождение другого, можно сказать, нового ребёнка, который станет заменой меня, препятствовала какой-либо сестринской любви и надеялась остаться одной единственной. И с того самого времени дождь олицетворял память мучительных и по-своему личных воспоминаний, берущих начало из детства. Из детства вообще начинается все, и под «всё» я имею в виду действительно каждую мелочь. Построить человека заслуга невеликая. Сделать человека человеком – вот задача посложнее. Дождь всё испортил - взял и грянул, всучил молнией по темечку и дал пищу для столь юного глупого ума, не осудил за грубые мотивы и стал участником игры, вложившим в руку молот и наковальню – вечную борьбу с самим собой. А папа приговаривал, он повторял и весь горел своим энтузиазмом: дождь – это всегда хорошо, забыть зонт – это всегда хорошая идея, промокнуть – всегда прекрасная возможность состирнуть одежду.
Никто не виноват, да и нас время не осудило. Дже Хёк стоял напротив и смотрел, как мои мокрые прилипшие волосы собирались на затылке, а в глазах плыло застрявшее недоумение – его зеркальное лицо описывало то же самое, однако с места он не сдвигался. Мне не мешали камни, сломанная рука, мутная окружность и скользкая трава, ведь я ожидала скорой, очень скорой помощи в единственной протянутой ладони. Я обманула доктора Пака (я весьма хитрая). Я подсознательно вдалбливаю себе на коре, что давно простила брата и маму, давно отреклась от ушедшей воды и забыла обо всех случившихся ситуаций. Но как же.. Как же быстро сверкали пятки Хёка, удаляющиеся в сторону деревенской дороги. Каждый раз один и тот же взгляд, которым он меня окатывал, ни с чем не сравнится, я клянусь. Мама прижимает его крепко, целует в лобик и напевает тихие снотворные мотивы, поправляя одеяло, как если маленький Дже Хёк не сможет сам справиться с такой простой задачкой. А я не знаю, куда деваться и где искать большие дыры! Где ковырять ногтями, чтобы папа залатал мою тревогу, вернулся и попросил прощения. Он был обязан осквернить свои же собственные слова.
Чимин, кто виноват в круговороте имён нам/мне – неизвестно. Копаться в памяти – пустая трата времени и суток, лучше помолчим на дорожку, поговорим о будущем: о новой мебели и вкусной каше. Попытка покончить с тем, что пытается покончить с тобой – не удалась. Я выстрою щит, надену новую нарядную и завораживающую роль, скажу, что дива местного разлива, а ты, и все вокруг поверят. Мой портрет давно был запорошен: измят, избит, забыт, потерян в перепутьях. Я шла к тому, что от меня бежало.. Но когда меня попросили присесть и услышать, я сделала это в считанные доли секунд, и позабыла о слепой погоне за выдуманным чьим-то навязанным мнением. Будущего - нет! Я раскрыла смысл жизни в одном таком простом ответе. Мы ждём его и стремимся ухватить за хвост, то самое красочно-расписанное будущее, а оно наступает прогулочным шагом с настоящим и издевается над амбициями.
Невыносимость отсутствия эмоций или переизбыток их – вот гамма жизни. Какая, какая казалось бы трагедия! Не достиранная одежда в корзине, подкроватные носки (давно присвоенные пауком), телефон на тумбочке без зарядки, не заправленное одеяло (утречно-характерное), разбросанная косметика с открытыми тюбиками, не вытертая пыль с полок.. Всё остаётся ждать меня. И в этом во всём я спрячу свои наручные часы, мы вместе посмеёмся с ними, поиграем в прятки, я подурачусь и не скажу всю правду: я приручила время (ага!), посадила его на запястье (вот так!), а время крикнуло «попалась!», и щёлкнуло замком наручников.
Время сказало мне – не терять его. И я засмеялась. Оно дышало мне в затылок!
И не оставляло другого выбора.
Чонгук ответил мне, вещая в сотовый игривым сиплым голосом, что поиски следует начать оттуда, где я оставила свою подвеску и её же проворонила. Мол, может мне самой раскинуть головой и чуть напрячь извилины, чем разбивать мобильные так поздно и бескультурно. Получив маршрут от блондина, я вот уже пятую минуту топтала коврик у дверей квартиры Ким Тэхёна в одиннадцать часов ночи, заплутав по городу. Я не знала, у кого в прошлый раз куролесила целую ночь, и до последнего хотела оставаться в неведении, если честно. Если честно, потеря подвески не вселенская утрата, однако и не предлог для встречи. Просто я ненавижу расставаться с теми вещами, которые вошли в обиход моего жилищного уклада. Просто я ненавижу расставаться с теми вещами, которые совсем скоро расстанутся со мной.
Я третий раз в попытке нажать на тревожный звоночек квартирного шума, разнёсшего голос прибывшего гостя. Зов статического предчувствия сейчас колотил по моей чугунной плошке, в который раз оглашал свою интуитивную экстренную тревогу. Я всё понимала и делала выводы. Я четвёртый раз подносила пальцы и набирала воздуха в пакетики лёгких. Я пришла сюда не за поцелуями, ночными объятиями липкой обивкой кровати, не за объяснениями даже, не за вопросами-или-ответами.
Чужая куртка пахнет дешёвыми сигаретами, спиртовым болезненным запахом одеколона, который я выветривала по ветру, распахивая карманы и ворот. Когда железная дверь щелкнула раз-второй замком и чужой дом стал показывать свои тайные хоромы, я учуяла сладкий аромат ванили и шоколада, женские «гуччи гардения» вперемешку с тёплым воздухом горячей воды от чистого тела. Вчерашняя блондинка насмешливо встретила меня поднятыми бровями, поправила самодельный тюрбан на волосах, выбивающихся из кокона белого полотенца, поправила чересчур откровенно распахнутую мужскую рубашку на груди, сложив руки в объяснительном жесте. Ничего более оскорбительного, чем стоять на пороге дома мужчины и наткнуться на его девушку я не получала. В смысле, ещё не получала столь болезненных ударов по щекам, как осязаемость пустых глотков для размеренных попарных слов.