-..и целоваться, как влюбленные. Да, Хуан? – Гук понял, догадался, откуда я подкрепилась знаниями. Тэ тем временем впивается поцелуем, всем видом показывает, что соскучился по близости, что поскорее хочет оказаться внутри, потому что так подсказывает желание, и не потому, что вся эта абсурдность может плохо закончиться. Не-ет. К такому исходу прихожу только я, и то, в поисках переизбранных приоритетов.
Да, Чонгук, ты прав. Целоваться, как влюбленные – это правильно, даже если ты дурак. Все мы. Безрассудные идиоты. Чтобы искупить свои грехи, у нас остаётся последнее прибежище – притвориться в любви, в которой не обязательно быть правым и виноватым, когда перегорит интерес.
Ночью я проснулась от звонка телефона, причём своего. Пока расталкивалась, мобильный затренькал дважды, и надрывно так, слишком раздражающе для не отошедшего ото сна мозга. Блондин поворочался и недовольно выпустил с нагретого места, пока я, покачиваясь, раздирала глаза, чтобы не грохнуться в кровати, не разобравшись в кромешной темноте, где земля и небо.
Поёжившись от отсутствия одежды, наспех накинула тэхёнову кофту, успев нажать на зелёную трубку. Между прочим, стоять на ногах тоже было больно, поэтому я тихо ругалась матами, пеняя, сами знает кого.
-Алло, Хуан? Это мама.. – настороженно поприветствовала женщина. Совесть в ней наверно где-то бултыхалась, на донышке, пару капель, раз предполагала, что я не захочу разговаривать.
-Да, слушаю. – Нащупав пуфик, я аккуратно опустилась на него, с закрытыми глазами опять засыпая.
-Прости, что разбудила. Мне Хэсон звонил, ему родители сказали.. – после ненавистного имени бывшего парня, почувствовала большее призрение к матери – по утрам я всегда особенно злая, даже если позже буду вести себя иначе, – что твой папа вчера умер, Хуан. Сообщить было никак..
-Ч..что? – мне естественно показалось, что я ослышалась, но сонливость как рукой сняло. Что там тот говнюк наговорил моей матери.. Какой умер.. Кто?
-Милая, пожалуйста, не плачь. Можешь не ехать на похороны. Его уже кремировали. И Хёку я говорить не стала.. И ты не говори, хорошо? – было сейчас не время для обид. Вообще не время. Но маленький Хёк давно вырос, чтобы знать всю правду. А меня просят не плакать? Не ехать на похороны..? От меня что-то хотят вообще?
-Не звони мне больше.. – сдерживая внутреннего раненного зверька, скинула звонок, бросила телефон на пол, не заботясь о громких звуках. Всем пора вставать!
Нельзя так сладостно нежиться в тепле. Нельзя?
Со смертью не всё кончается – я знаю. Но меня душит осознание, что скоро я увижу папу, поэтому - да, нет смысла приезжать на похороны. Человек, который жил как собака – как собака и исчезает, потому что по нему больше некому скорбеть. А я выскорбила всё вчера, пока по полу собирала грязь и стены чужого дома.
Папа.. неси скорей фанеру и пару серебристых кнопок, чтобы залатать мою боль. Пусть я была тебе не нужна, только ты научил меня, что любить нужно пылко.. Ты сказал мне, что «прощаться – тоже искусство», когда я садилась в автобус, и проклинала тебя вслух, чтобы больше никогда не увидеть лицо, с большим количеством морщин и старческих родинок. Каяться не в чем, но я тоже приду с прощением.
И ты тоже.
Комментарий к 18.kinds of pain по части медицины не ручаюсь. пишу так - как хочу)
========== 19.полный дом ==========
— Это что, твоя семья?
— Нет, Аманда. Это птицы.
Дурнушка (Ugly Betty)
Голыми ступнями шлёпала тихо обратно, залезая в кровать, обязательно по серединке, где больше бесплатного подогрева. Ловлю отголоски сновидений, но они все воедино включали показ из старых записанных кадров, о которых я вспоминала только по праздникам, и то забыла счёт этим памятным датам.
-Кто звонил? – сопит Тэ, подминая меня под тяжесть своего тела – ему не особо интересно, просто он разбужен. На пару мгновений мне захотелось к кому-то прижаться, похныкать в плечо, с условием подарочной жалости, вместо остаточной ласки.
-Любовник. – Брешу осознанно – так проще.
На безучастный вопрос «что хотел?», следует пресное:
-Вернуться.
-Вернулся?
Съедаю вопросительный знак, обгладываю точку, складывая голову под подушку, марая в слюне волосы, попавшие в рот. Вслушиваюсь в собственную частоту ударов пульса, и не прихожу в ужасе от учащённости. Гавань чувств была спокойна, штормового предупреждения не наблюдалось, корабли возвращались с моря. Впервые наверно в отсутствие дома, засыпаю самым чистым сном, в котором пускаю бумажные корабли по прибытию, и всматриваюсь в ускользающее лицо отца. Он вылавливает рыбу, и хвастается своей улыбкой, точь-в-точь, как у Хёка – не могу разобраться, люблю её, или всё-таки люто ненавижу.
Я спрашиваю папу: откуда берутся чайки? И вместо ответа чувствую, как дышать становится легче от убранной подушки, и волосы кто-то изо рта заправляет за уши. Искренне верю, что это кто-то воздушный, уж точно не землянин. Усомниться не смею – так проще.
Отучиваюсь от плохой привычки думать много, да ещё о всяком глубоком - взахлёб.
Утром пробуждаюсь из-за суетливости рядом, будят беспардонно. Проспавший Чонгук не успевает съездить на квартиру и переодеться, поэтому в спешке пытается найти в гардеробе Тэхёна подходящие брюки с рубашкой, которые пришлись бы впору на чуть более накаченное тело. Я внимательно поглядываю одним глазком за беготнёй двух мужчин, один из которых уже благополучно застёгивал штаны, улыбаясь, набрасывал белую рубашку. Тэхён подошёл к кровати со стороны, ближайшей ко мне, и потянул меня, настоял подняться, обязательно во весь рост, чтобы я ему завязала галстук, пока он примеряет какие из десяток наручных часов подойдут к выбору пиджака.
А я вялая, разбитой вазой стою на одеяле, придерживаясь за плечо Кима, застёгиваю последние пуговицы у воротника, слыша в ответ недовольное сопение, что ему дышать натужно.
-Больно ты тихая что-то. Заболела? – без задней мысли спрашивает Чонгук позади, везде успевая вставить своё словцо, даже когда занят самим собой или своей работой.
-Да. Тобой, - не оборачивая голову, продолжаю пробовать завязать галстук, и насупливаю брови, когда получается криво. Хэсон научил меня многим вещам, ворвавшись в личное пространство когда-то на правах друга, сходного с братом, но галстуки я как завязывала из рук вон, так и не изменила своим навыкам.
-Болит что-то? – имея в виду определённое, прячет за беспокойством Тэхён.
-Живот. – Реакции ноль, но я вне обид. Им, может и не всё равно, просто значения не придают элементарному, когда я говорю по правде.
Тэ усмехается, опускает руки на моё бедро, и безобидно поглаживает – я не противлюсь, но в два раза чаще взмахиваю ресницами. Он не жадничает и не претендует на свою полосатую кофту, которую я так безголосно умыкнула. Умыкнула и чёрт с ней..
-Не забудь её мне вернуть.
Я мотаю головой, но на деле думаю, что ничего никому не отдам. Не ищу смысла – просто ворую.
-Конечно.
Мне в полосатом на душе светлее, я это вдруг выяснила.
Тут же подходит одетый Чонгук, повторяя за Тэ интересное действо, протягивая своё запястье, с наброшенными часами – тоже собственность Кима. Тэхён бормочет, что Чон «повторюша», а я с самым прискорбным задумчивым видом застёгиваю «наручник», сомневаясь по поводу того, можно ли носить чужое время? Говорят, что вместе со смертью часы хозяина тоже останавливаются. Так верно ли это Чонгук, кликать на себя ненужные проблемы?
-Если ты заболела мной, то с большими осложнениями, - проговорил блондин, озабочено на меня смотря. Я растянула губы в улыбке, и баловалась своими припасенными открытиями «больших осложнений». Ого-го каких, блондинчик, тебе даже и не снилась такая маниакальная влюблённость..