“Ты не можешь знать, что такое моя жизнь. Ты всегда была идеальной и правильной. Всю жизнь мне тыкали на это родители, Мегера, Славик, даже Марьяна с Леной. А кто ты? Кем ты стала? Жирной клушей, наседкой! Математик, хореограф, актриса, писательница! Кто ты ещё? Трепло бесполезное! Зато сколько гонора! А я – бесполезная тень при тебе, звезде. Вы приглашали меня, как Петрушку, для развлечения вашей безупречной пары, а тебе плевать было на меня и то, чем я живу. Ты всегда жила за спиной мамы и бабушки, которые ограждали тебя от трудностей. Но строила из себя такую благодетельницу, что тошно. Твои помоешные игрушки, которые ты с барского плеча отдала бедной матери-одиночке Марьяне, мы выкинули. Потому что страшно эту грязь ребёнку было давать. Мы в состоянии купить новые. И шторы твои стыдно было на окна повесить – место им только на помойке. С твоего стола даже свиньям питаться стыдно, поэтому я и блевала у тебя постоянно. Я всегда подозревала, что ты лицемерная и лживая тварь, только отказывалась в это верить.”
Надо отдать Ветке должное. Она упорно держалась, пытаясь взывать к Евиному разуму, напоминая о годах, проведённых вместе, о взаимном доверии, но святой она не была. Когда Ева заблокировала её в соцсети, Ветка написала гневное письмо ей на почту, где припомнила всё: и как опрометчиво сделала её крёстной своих детей, и как давала ей деньги в долг, не напоминая о возврате, как отмывала её, голую, в ванной, когда та напилась, и что “шторки, которым место только на помойке” благополучно висели у неё в квартире, о чём свидетельствуют фотографии на её страничке. А потом всё стихло. И Ева почти физически ощутила, как оборвалась нить с её прошлым. Словно разделив жизнь на две половинки. Выплеснув эмоции, Ева вдруг почувствовала, что опустошена. Что-то тяжёлое и невыносимо горькое, которое жило в ней долгие годы, ушло, испарилось, унеслось с ветром в далёкие дали. А вместе с ним ушла и Ветка. Ветки больше не было. Будто и не существовало никогда в её жизни. Она исчезла вместе с беззаботным детским дурачеством, смехом, безбашенным весельем. Ева поняла, что не может больше никогда слушать её двусмысленные шуточки, валяться с ней в снегу и строить из себя лесбиянок, случайно присев на скамейку у памятника Есенину на Пушкинском бульваре. Всё это в прошлом. Прошлом, которое теперь казалось странным, сюрреалистичным сном.
Глава 30
Вопреки всеобщему восхищению Санкт-Петербург не вызывал у Кирилла никаких особых чувств. Нет, конечно, ему нравились роскошные дворцы, величественное течение Невы, устремляющиеся ввысь шпили, уютные старинные пригороды, но хвалёная Питерская атмосфера никак не желала пробиваться к нему в сердце, оставляя Кирилла равнодушным. Но сегодня он почти до утра бродил по набережной, затесался в толпу зевак в момент развода Троицкого моста, лежал на траве на Марсовом поле, устремив взгляд в засвеченную городскими огнями тьму неба. Хорошо, что уже август. Прелесть белых ночей тоже оставалась для Кирилла загадкой. Всё же ночь должна быть ночью. Тёмной, таинственной, пугающей…
Пашка и Маринка наконец-то поженились. Подумать только! Кирилл уже давно смирился, что это не произойдёт никогда. По мнению Кирилла свадьба была уж больно пафосной, но ребята уверяли, то публичная жизнь музыканта Павла к обязывает. Он познакомился с подтянутым солистом балета – звездой современной сцены, пышногрудой оперной певицей, только что подписавшей контракт с Венской оперой, забежавшим на часок между гастролями всемирно известным пианистом, и ещё множеством представителей российского классического бомонда.
Марина выглядела настоящей белокурой принцессой в струящемся серебристом платье, а Пашка – степенным, вальяжным хозяином бала. Но у обоих в глазах плясали чёртики, которые Кирилл совершенно явно видел. Для них это была интересная, увлекательная игра. Напоследок Пашка шепнул Кириллу:
– Оля нам все уши прожужжала, что мы должны пожениться. Так что, это и её заслуга тоже.
– Я бы сказала, в основном, её заслуга, – улыбаясь, подчеркнула Марина.
– Жизнь быстротечна, ребята, – Кирилл похлопал Пашку по плечу. – Нельзя упускать момент.
До самолёта ещё пять часов. То есть ещё часа три можно спокойно гулять по городу. Он вернулся к Неве. По освобождённой от наручников мостов реке устремился караван судов. Опершись на парапет, Кирилл мечтательно вглядывался в огни на палубах и представлял, куда лежит их курс. Ему представлялись холодные воды Балтики, арктические льды, неприветливые, скованные вечной мерзлотой земли, а где-то совсем недалеко – чернокаменный Кий-остров на Архангельской земле Беломорья. Там, на одной из скалистых стен осталось нацарапанное известняком сердце с буквами К. и О.