– Привет, – дружелюбно улыбнулась Ева.
Но на лицо мужа точно надели каменную маску. Он, молча отошёл от дверного проёма. Ева шагнула внутрь и тут же оказалась прижатой к вешалке с одеждой. Сверху на неё посыпались какие-то платки и шапки, лежавшие там с незапамятных времён. Ева схватила руки, сжимающие её плечи, и собрав всю силу, сбросила их с себя. Отскочив подальше, она вскрикнула:
– Не подходи ко мне, ненормальный! Я заору, и соседи милицию вызовут!
– Ты где шлялась?!
Ева никогда не видела Елизара таким разгневанным. Она только открыла рот, чтобы соврать, что ездила на дачу, как вдруг сообразила, что, возможно, это прекрасный шанс всё, наконец, прояснить.
– Я была у Шурика! – с вызовом воскликнула Ева.
Елизар, похоже, опешил. Он ждал оправданий и лжи, возможно, признания в существовании тайного любовника, но прозвучавшее имя старого приятеля явилось для него абсолютной неожиданностью.
– Чего? Шурка? Мой Шурка?
Ева несколько раз глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.
– Елизар, я думаю, нам надо расстаться. Я устала.
Елизар поморщился.
– От чего ты устала? Сидеть у меня на шее? С чего ты упахалась? Ты даже дочку отправила к матери на дачу!
Самое ужасное, что он был прав. Ева наслаждалась своей свободой и чувствовала свою вину. Но признаваться было нельзя.
– Я устала от твоих друзей-алкашей, вечных пьянок! – пошла в атаку Ева. – Устала убирать за вами срач! Устала видеть твою тупую рожу с пустыми глазами!
– Ну конечно! – Елизар заходил по комнате. – Шурик твой прям интеллектуал! Учёный грузчик!
– Отстань от меня, Елизар, – отмахнулась Ева. – Давай разойдёмся по-хорошему.
Елизар упал на диван. Уселся, скрестив на коленях руки.
– Сколько раз ты мне изменяла? – вдруг спросил он. – Шурик ведь, наверняка, не первый, да? Только не ври, Ев.
Ева и не собиралась. Начала, так надо уж быть откровенной до конца.
– Три. Три раза.
– И ты так нужна ему? Чужая баба. С довеском.
Ева разозлилась. Она налетела на мужа, как фурия, повалила его на спину и уселась верхом.
– Ты кого довеском назвал, дрянь? – На лицо Елизара градом посыпались пощёчины. – Ты ребёнка своего довеском назвал? Марьяшку? Дочь твою?
Елизар закрывался от атакующих его ладоней.
– Да хрен её знает, чья она дочь?! – кричал он, прорываясь сквозь упрёки Евы, – Теперь я ни в чём не уверен.
Ева вдруг остановилась. Ей стало невыразимо противно. Ещё недавно точно такая же ссора в этой красноречивой позе закончилась бы страстным сексом. А теперь ей хотелось только одного: удушить лежащего под ней мужчину или хотя бы расцарапать это наглое лицо с некогда казавшимися ей безумно красивыми телячьими глазами.
Чтобы не искушать себя, Ева встала. Перед тем, как уйти в спальню, она гневно бросила через плечо:
– Убирайся. И о дочери думать забудь.
Глава 7
“Господь милосердный. Прости мою душу, грешную. Прости, дурака. Не ведал я, что творил”.
– Господь милостив. Отпустит грех твой, коль раскаялся.
Кирилл вздрогнул и обернулся. Он думал, что молился про себя. Но, видимо, против его воли слова слетали с его губ. За спиной стоял священник. Окладистая борода придавала ему строгий вид, но голубые глаза искрились огоньком, выдавая молодость и некое озорство.
– Прости, что помешал, брат. Вижу, часто ты к нам захаживаешь. Молишься истово. Где ж ты нагрешить успел так, парень?
– На войне, – прошептал Кирилл.
Он не собирался исповедоваться, предпочитая разговаривать с Богом с глазу на глаз. Кирилл надеялся, что Господь услышит обращённые к нему корявые слова, услышит и простит. У батюшки пролегла складка между бровей. Он взял Кирилла под локоть, отвёл в сторону.
– То, что ходишь в храм, это хорошо. Молитва душу очищает.
– Я не знаю молитв, – робко произнёс Кирилл.
– Где ж тебе их знать, – усмехнулся священник. – Комсомолец, небось?
– Был.
– Господь всякую тварь слышит, не сомневайся. Что бы ты там не говорил. Главное, будь искренним. И еще, знаешь… ты жить не забывай. Ты молодой совсем. Оглядись. Жизнь кругом. Раз раскаиваешься, прощения ищешь, значит чистая у тебя душа. Отпустит Господь твои грехи. А ты живи. Он, – батюшка поднял глаза к небу, – не зря ведь чудеса такие в миру сотворил. Чтобы такие, как ты, ценили и радовались. Уныние – тоже грех.
Батюшка перекрестил его и пошёл восвояси. Кирилл остался стоять, глядя ему вслед. Он ещё раз обернулся к иконе. Ему всегда казалось, что Спаситель смотрит на него строго и укоряюще. Сейчас же взгляд его чудесным образом стал светлым и внушающим доверие. Господь едва ли не улыбался Кириллу, ободряя, вселяя надежду, что все боли и страхи остались позади. Кирилл глубоко вздохнул, приложился к образу и долго стоял, благодаря Бога за утешение.