Таня была высокая, статная, с резкими движениями, выдававшими в ней спортсменку. Ева по сравнению с ней казалась мелкой, как школьница. Удивительно, что Шурика привлекли столь разные женщины. Хотя, может, реально его больше Евы привлекала сытая, комфортная жизнь? Еве стало ужасно мерзко от того, что она два года бок о бок жила с таким лицемером. А особенно обидно было за Марьяшку. Девочка, похоже, действительно, привязалась к маминому другу. Не помня родного отца, она с удовольствием приняла в свою маленькую жизнь Шурика, щедро одарив его искренней, чистой любовью. Вот за Марьяшку Ева никогда его не простит. Обмануть чувства ребёнка – что может быть подлее? На душе стало противно. Едва ли не противнее, чем в отравленном алкоголем теле. Ева сжалась в крепкий комок. Из глаз покатились слёзы. Ведь обещала себе, что не будет больше плакать. И вот, опять разнюнилась.
Днём Ева так и не встала, чтобы поесть. Она продолжала лежать неподвижно, позволяя невесёлым мыслям свободно дрейфовать в её голове. Около четырёх позвонила мама.
– Ты куда пропала? Раечка говорит, ты вечером Марьяшу забирать будешь?
– Плохо себя чувствую, мам, – глухо ответила Ева.
Голос мамы стал серьёзным.
– Что такое? Голова болит? А Шурик где?
Если начать говорить о Шурике, придётся рассказывать всё. А на это совсем не было сил.
– Его нет дома.
– Выпей хоть а… – мама запнулась. – Ан… Анннаааальгину. – Мама как-то странно выговорила название простого лекарства.
– Мам, ты чего? – переспросила Ева.
– Да как будто слово забыла, – рассмеялась мама. – Возраст уже.
– Какой возраст, – Ева заставила себя улыбнуться. – Как Леська?
– Хулиганит.
– А от папы нет вестей?
Мама заговорила мечтательно.
– Папа с утра звонил. Спрашивал, дошёл ли перевод.
– И что? Когда заберёт вас к себе? – Еве было так больно, что зачем-то хотелось сделать больно и любимой маме. Уже ругая себя за вопрос, она добавила, – Или сам когда приедет?
Мама ничуть не заметила дочкиной злой иронии. Она лишь печально вздохнула:
– Ты же знаешь, он работает много. А чтобы оформить документы, время требуется. Да и нужно, чтобы для нас с Леськой всё было обустроено. Всё-таки маленький ребёнок.
– Ладно, мам. Ты Раечке скажи, я часам к восьми подъеду.
– Но с тобой точно всё хорошо?
– Да, да – поспешила заверить маму Ева, – я напилась таблеток, полежу ещё немного, и всё пройдёт.
Повесив трубку, Ева в очередной раз подумала, какие же все мужики козлы. Самое обидное было, что без них Ева тоже уже не могла. Хотелось ощущать себя нужной, любимой, знать, что кто-то тебе подставит крепкое плечо, случись что-то неприятное. Оставаться одной было страшно. Как стоять голой посреди улицы, на глазах любопытной, гогочущей толпы. Но слишком глубока была рана, нанесённая Шуриком. Она саднила, кровоточила, не давала покоя. Ева заставила себя встать, прибралась на кухне. Активность на время прогнала депрессию, заменив её злостью. Ева остервенело орудовала тряпкой и в красках представляла, каким ураганом обрушится на голову Шурика её гнев. Она, не выбирая слов, мысленно и вслух поливала бывшего возлюбленного самыми оскорбительными ругательствами, и к тому моменту, как пора было ехать за Марьяной, почти хотела, чтобы он позвонил.