Марьяша отогрела. Как это делала обычно, когда Еве было плохо. Хотя молча играла на ковре в игрушки и изредка вскидывала на мать внимательный, будто всё понимающий, взгляд. И ни слова про папу Шурика. Ева была ей за это благодарна. Какая умненькая и тактичная малышка. На ночь Ева уложила девочку к себе. Откуда ни возьмись пришла уверенность, что всё будет хорошо. Нужно только пережить, перетерпеть.
Хорошо, что в этот понедельник Ева работала во второй половине дня с переходом в ночное дежурство. Она отвела Марьяшу в садик и позволила себе ещё немного подремать. Разбудил её звонок в дверь. Ева знала, кто это. Глупо было думать, что он сдастся так легко.
– Чего тебе надо? – Ева замерла в дверном проёме, твёрдо намереваясь не пускать несостоявшегося жениха внутрь.
– Поговорить хочу, – бросил Шурик.
– Говори, – милостиво кивнула Ева, но и шагу назад не сделала.
– Здесь не удобно.
– Очень даже удобно. Говори.
– Я хочу быть с тобой, – смущённо озираясь, промямлил Шурик. – Танька мне не нужна. Я тебя люблю.
– Точно меня? – Ева скептически хмыкнула. – Может, квартиру мою?
– Да брось ты, – Шурик поморщился. – Кого ты слушаешь? Таньку? Да я прекрасно жил и на съёмной квартире, ты же знаешь.
– Зачем тогда трахал её по подсобкам?
– По старой памяти, – буркнул Шурик. Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу. – Ну не мучай меня, пожалуйста. Не повторится этого. Таньку уволят, я знать о ней больше не хочу.
– Не жалко Таньку-то?
Неожиданно Шурик бухнулся на колени и, обхватив ноги Евы, прижался к ним лбом.
– Евочка, прости, любимая, – в его голосе Еве послышалось рыдание. – Я дебил. Идиот. Урод. Разреши мне вернуться! У нас же свадьба скоро.
Ева осторожно освободила ноги из объятий Шуриковых рук и, отступив подальше, наполовину прикрыла дверь.
– В гробу я видела эту свадьбу! – зло отрезала она.
Замок с шумом защёлкнулся, и Ева опустилась на корточки, прижавшись к двери спиной.
Как всё-таки больно. В квартире отчаянно раздавался звонок, а Ева закрывала уши ладонями и умоляла шёпотом:
– Хватит. Уходи. Уходи уже.
Когда, наконец, наступила тишина, Еве показалось, что она разом оглохла. Она встала и осторожно выглянула в глазок. Вроде ушёл. Интересно, он долго собирается её терзать? Взглянув на часы, Ева запаниковала. Нужно было срочно приготовить обед и ужин, а скоро было пора уходить на работу.
Когда приехала мама с Леськой, Ева спешно красилась. Она открыла дверь и вернулась в ванную к зеркалу.
– Мамуль, на обед пельмени. Прости, ничего не успела сделать. А на ужин гречку сварила, окорочка в духовке. Они почти готовы.
– Что за поклонник у тебя появился? – спросила мама, словно и не слушала. Ева опешила. У мамы в руках был букет белых роз на длинных стеблях. Ева видела такие в палатке. Дорогущие. Надо же, разорился.
– Выброси эту гадость, – решительно сказала Ева.
– Жалко красоту такую.
– Себе тогда забери.
– Вот и заберу. Цветы-то чем виноваты? – Мама сунула цветы Леське в руки. – Иди, отнеси на кухню.
Девочка неловко поволокла розы, а мама выжидающе уставилась на Еву.
– Так что за ухажёр-то у моей невесты?
У Евы затряслись руки. Она неловко мазнула тушью по глазу и, потеряв контроль над собой, разрыдалась. Вероника Фёдоровна испуганно охнула, бросилась к дочери, прижала её к себе. Она ни о чём не спрашивала. Да и так было всё понятно, не считая деталей. Свадьбы, похоже, ждать уже не приходится.
– Давай-ка, – мама заботливо похлопала Еву по спине. – На работу опоздаешь. Пациенты ждут.
– Подождут мои бомжики, – силясь улыбнуться, пробормотала Ева. – Мам, Шурик… он…
– Всё. Забыли Шурика.
– Забыли, – послушно кивнула Ева.
Как же здорово, что маме можно ничего не объяснять! Ева постаралась побыстрее привести себя в порядок и убежала на работу…
А вечером мама заявила, что поживёт у неё какое-то время. Марьяшка обрадовалась, что бабуля и, главное, Леся, будут рядом. А Ева, наконец-то, почувствовала, что не одна. Возвращаясь домой после работы, Ева ела приготовленный заботливыми мамиными руками ужин, и уходила к себе в комнату… Это называлось “подумать”. А на самом деле Ева пряталась. Шурик не раз ещё пытался помириться, но теперь у дверей появился гораздо более строгий страж, нежели Ева. Вероника Федоровна хмурилась, глядя на жалкие ужимки несостоявшегося дочкиного жениха и отвечала, как назубок выученный урок: