– Скорее всего это отрава, которую по улицам разбрасывают. Слопал гадость какую-то, – развёл руками врач.
Кирилл ехал, заливаясь слезами. Трубач тяжёло дышал, лежа на боку на пассажирском сиденьи.
– Не оставляй меня, малыш, – шептал Кирилл. – Если и ты меня покинешь, как я буду один?
Трубач с трудом приоткрывал слезящиеся глаза, словно говоря: “Я очень стараюсь, но, сам видишь…” Задние лапки его подрагивали, сухой нос пошёл трещинами. Припарковавшись у клиники, Кирилл бережно завернул Трубача в плед и понёс его, прижимая к себе, как маленького ребёнка. У кабинета его попросили подождать несколько минут. Он сидел, сглатывая слёзы, и легонько теребил мягкое ушко Трубача.
– Потерпи, парень, – чуть слышно говорил Кирилл. – Ещё немного, и тебе помогут. Только не уходи…
– Держи крепче! – послышался резкий голос. – Блин, Лена! Гошик, куда тебя несёт?
Кирилл повернул голову. Девочка лет восьми никак не могла справиться с юркой длинношёрстной таксой, которая, заметавшись под стульями, запутала поводок между их ножек. Её мама помогала освободить незадачливого пса, попутно поругивая дочь за неловкость. Наконец, женщина выпрямилась, отбросила назад длинные, почти до пояса белокурые волосы. Кирилл узнал бы её и через сто лет.
– Ева? – негромко окликнул он.
Она взглянула на него и догадалась сразу.
– Трубач?
О чём она могла ещё спросить? Среди них двоих только Трубач не был ей безразличен. Кирилл, молча, кивнул. Ева оставила Гошика на дочку и, подойдя ближе, села рядом.
– Что с ним, – она погладила лоб Трубача, он взглянул на неё печальным взглядом и из последних сил облизнулся, будто просил прощения, что не может поцеловать её в щёку.
Кирилл вздохнул.
– Отравился.
Ева наклонилась к собаке и потёрлась щекой о его мордочку.
– Трубач. Как же так? Помнишь, как ты боролся за жизнь там, в трубе? Ты ведь не можешь так умереть, правда? – Трубач слушал её, прикрыв глаза, но чуть заметно подрагивая чуткими ушами. – Ты сильный, умный пёс. Я в тебя верю.
Дочка Евы подошла ближе и с любопытством уставилась на Трубача.
– А это кто? – спросила она.
– Трубач, – представила Ева. – Когда-то давно мы с Кириллом спасли его.
– Он старенький? Поэтому умирает?
Кирилл едва сдержался, чтобы не показать своих слёз перед Евой. Он должен быть сильным, в конце концов.
– Он болеет, – пояснил он Лене
– Его можно вылечить?
– Я не знаю, – покачал головой Кирилл. – Надежды мало, но я попытаюсь.
– Трубач, не умирай, пожалуйста, – искренне попросила Лена.
Кирилл заметил, как увлажнились глаза Евы.
– Наверное, мы не зря пришли сюда сегодня, – грустно проговорила она. – Я должна была с ним попрощаться. – Она поцеловала Трубача в лоб. – Я очень надеюсь, что тебе удастся выкарабкаться, но, если нет… пусть тебе будет хорошо там… на радуге, куда уходят все собаки. Говорят, там весело и много вкусного.
Отвернувшись, она смахнула слёзы, а потом крепко сжала руку Кирилла.
– Держись, Кир.
Из прививочного кабинета выглянула медсестра в светло-зелёном халате:
– Кто тут Гоша?
– Это мы! – звонко отозвалась Лена.
Ева встала, пошла за девочкой, но вдруг остановилась.
– Запиши мой телефон, – сказала она. – Дай знать, если с Трубачом всё будет хорошо.
Кирилл кивнул. Придерживая Трубача одной рукой, он достал телефон и послушно записал продиктованные Евой цифры. Как же он хотел, чтобы у него был повод позвонить по этому номеру. Впервые не ради Евы. Ради Трубача.
Увы, не пришлось. Трубач умер. Ушёл гулять на свою радугу. Кирилл возвращался домой, одинокий и потерянный, будто у него отняли кусок души. Он забрал Трубача из клиники, и всю ночь просидел на балконе рядом с его окоченевшим тельцем, куря сигарету за сигаретой. Он не мог оставить пса в чужом месте. Наутро Кирилл отвёз своего любимца в деревню, где похоронил его в углу участка, под высокой сосной. Он положил на маленький холмик пару теннисных мячиков, с которыми Трубач нещадно расправлялся во время игр, и бросил горсть собачьего корма.
– Спи спокойно, мой верный друг, – прошептал он и пошёл обратно к машине.
Ещё около часа просидел он, глядя из окна, как легкий снежок покрывает свежую могилку, а потом поехал в Москву, немного умиротворённый оттого, что дал Трубачу обрести покой в месте, где тот не раз бывал вместе с Кириллом, и где ему было весело и раздольно.