– Ничего, приедем, выспишься, – приободрила Ева дочку, но та сморщила своё маленькое личико:
– Хочу, чтоб, как у Веты.
– Жалеешь, что мы от папы ушли? – Ева боялась ответа дочери и облегчённо вздохнула, когда та замотала головой.
– Не. Достал он уже. Но когда же мы уедем из этой дурацкой общаги?
– Потерпи. Скоро.
“Ох, Ленка, надеюсь, что я тебя не обманываю”.
Глава 23
Оля давно не выглядела такой счастливой. Пожалуй, даже когда три года назад врач сказал, что она вошла в ремиссию, глаза Оли не сияли так ярко. Малыш Антошка, казалось, подарил ей нечто большее, чем просто жизнь.
– Смотри, как он морщит носик, – умилялась Оля, стоя возле казённой кроватки, где пускал пузыри щекастый младенец.
Откормленный на недорогих искусственных смесях, Антошка выглядел крепким и здоровеньким, и не желал пока понимать, что родная мать решила не напрягать себя заботами о нём, а тётя и дядя, так часто появлявшиеся перед его мутным взглядом, пока не имеют к нему никакого отношения. Впрочем, они ему чем-то нравились, и Антошка уже начал их приветствовать обаятельной младенческой улыбкой, показывая симпатичные ямочки на пухлых щёчках.
– Мне кажется, он похож на тебя. Разве такое может быть? – Оля каждый раз находила всё новые поводы убедиться в том, что именно этот малыш предназначен стать их сыном.
– Похоже, нам надо привыкать к чудесам, – Кирилл обнял жену и нежно поцеловал её в висок, где кучерявились каштановые прядки.
Оля так и продолжила носить короткую стрижку, и Кириллу так даже больше нравилось: жена выглядела моложе и энергичнее, чем с привычными длинными прядями.
– Ох, скорее бы его забрать.
Кириллу самому не терпелось стать для Антошки законным отцом. Он привязался к мальчишке и знал, что они с Олей смогут по-настоящему осчастливить его. Но порядки были таковы, что их воссоединение откладывалось на неопределённый срок. Кирилл и Оля старались не нервничать, терпеливо собирая нужные бумаги, записались в школу приёмных родителей, послушно ходили на беседы с представителями органов опеки. Кирилл был готов заплатить денег, чтобы ускорить процесс, но Оля настаивала, что всё должно быть в соответствии с существующими требованиями, чтобы ни у кого не возникло ни малейшего повода впоследствии придраться к законности усыновления Антошки. Они приезжали к малышу так часто, как только им было позволено. Разговаривали с ним, чтобы он привыкал к их голосам. Оля подолгу держала его за ручку, чтобы стать ему ближе энергетически. И Кириллу мальчик начал казаться родным. Он будто бы встретил давно потерянного сына, который просто ждал, когда папа его отыщет. Кирилл уговаривал жену купить что-нибудь для ребёнка: кроватку, коляску, ванночку, одежду, но Оля перепуганно отмахивалась:
– С ума сошёл? Нельзя заранее!
Кирилл смеялся:
– Так нельзя, говорят, пока ребёнок не родился. А Антошка вот он! Живой и здоровый!
– Всё равно нельзя, – Оля была непреклонна. – Вот подпишут нам бумаги, тогда и купим. Сейчас это быстро.
А Кирилл так устал бояться за два года болезни Оли и три года, казавшихся лишь кратковременной передышкой, что сейчас отчаянно предавался мечтам о том времени, когда их семья станет, наконец, полной. Оставив Олю в Германии, он с ума сходил от ужаса, не представляя, что будет делать, если вдруг навсегда потеряет любимую. К ней уехала Людмила Васильевна, а Кирилл едва ли не каждые выходные мотался в Архангельск к Борису Викторовичу, Олиному отцу, чтобы только не оставаться наедине со своими страхами. Они предавались традиционным мужским развлечениям: ездили на рыбалку, парились в бане, до одури хлестая друг друга вениками, несколько раз напились до зелёных чертей, но чаще уезжали из города и бродили по заповедным тропам, и Борис Викторович рассказывал и рассказывал о дочери всё, что помнил из её детства. Оба понимали, что им до жути хочется плакать, но вместе было легче крепиться и не распускать нюни. Они знали, что Оле сейчас нужна их сила, а не бабские сопли. Даже Людмила Васильевна старалась держать себя в руках. Она регулярно звонила по видеосвязи и докладывала обстановку. Оля тоже время от времени показывалась на экране. Кирилл одновременно и ждал этих интернет-свиданий, и боялся их. Оля выглядела жутко. Отёкшая, потерявшая даже брови и ресницы, бледная, она силилась улыбаться посиневшими губами, но Кириллу было очевидно, каких трудов ей это стоило. Он не показывал виду, пытался даже шутить, безмятежно рассказывал, чем живёт Москва, передавал ей приветы от её коллег по ансамблю, от Пашки и Марины, а потом ревел, как раненый зверь, и метался по квартире, не находя себе покоя. Но постепенно Оля стала больше сидеть, чем лежать. Лицо её приняло свой обычный вид и цвет. Синяки под глазами становились всё светлее, а затем и исчезли вовсе. А потом пришла эта замечательная новость. Ремиссия. Да, с регулярным наблюдением, да, без стопроцентной гарантии, но ремиссия. Это слово означало чудо, надежду, и, возможно, ещё долгие годы совместного счастья. Кирилл боялся в это поверить, считая дни до Олиного возвращения и опасаясь, что всё может рухнуть в последний момент. Но Оля вернулась. И дом снова наполнился её музыкой, а ночи – объятиями, и жизнь Кирилла обрела новый смысл – ценить каждое её мгновение.