– Что Антошка? Он умер?
Ева тихо рассмеялась.
– Ты больной? Я ж тебе сказала, доктор сегодня – просто отпад! В порядке твой Антошка. В реанимации. Операция трудная, потребуется восстановление, мальчик пока слаб, но он справился с операцией, и это главное. – Ева нахмурилась. – Ты только не бросай его. То, что ему положено по закону, может быть недостаточно.
Кирилл был счастлив. Он не стеснялся своих слёз и тряс, тряс без конца Евину руку. Она насилу вырвалась из его цепких пальцев.
– Ну, дурак ты, Астахов. Без кисти меня оставишь.
– Ев, ты скажи, сколько я там должен врачу, анастезиологу? Вам, сестричкам? Не смущайся. Сколько тут у вас положено?
– У тебя коммерческая операция, Астахов. Ты уже заплатил сполна. А доктору я сказала, что мой одноклассник спонсирует этого ребёнка. Так что не парься.
– Евка, как я рад тебя видеть! – в сердцах воскликнул Кирилл.
– Чего-то ты вечно кого-то лечишь, когда мы встречаемся, – заметила Ева.
– К счастью, сейчас всё хорошо закончилось.
– Трубача не спасли?
– Увы.
Ева вздохнула.
– Жалко, хороший был пёсик. Я всегда чувствовала за него ответственность.
– Мы с тобой дали ему много лет счастливой, сытой жизни. Так что, думаю, он тебе благодарен.
Когда Кирилл сообщил Оле о том, что операция Антошки прошла успешно, ему показалось, что даже щёки её порозовели. Лицо её сделалось спокойным и одухотворённым, как у святых.
– Ты самый лучший, – едва слышно проговорила она.
Кирилл поцеловал её в губы и заметил, что их вкус изменился. Они потеряли мандариновую терпкость и ванильную сладость, теперь отдавая… Кирилл даже не мог сформулировать… мылом? сырой картошкой? детской присыпкой? Кириллу стало не по себе. Он будто поцеловал кого-то другого, не его любимую, дорогую, родную Оленьку. Он чуть отстранился, взглянул в глаза жены. Они смотрели мирно, спокойно, будто Оля завершила нечто важное. Кирилл гнал от себя тревожные мысли. Чтобы отвлечься он заговорил об отъезде.
– Через две недели мы уедем. Тебе помогут, вот увидишь.
Оля кивнула. Но Кириллу показалось, что это было только для того, чтобы он больше не приставал с уговорами. Оля обвила слабой рукой шею мужа и притянула его к себе.
– Я тебя люблю, – прошептала она в самое его ухо.
– И я тебя люблю, Мандаринка.
Позже в душе Кирилла поселилась уверенность, что в тот момент он уже знал, что это их последняя встреча. Что не будет ни их поездки в Сингапур, ни лечения в чудо-клинике, ни выздоровления, ни дальнейших лет счастливой жизни, ни усыновления Антошки. Оля уже тогда была где-то далеко. Там, где покойная бабушка печёт для неё северные пирожки-калитки с брусникой. Где по радуге бегает упитанный Трубач. Где больше не будет ни боли, ни изнурительных химиотерапий, ни страха перед будущим.
Оля ушла ночью. Просто не проснулась. Уставшее сердце остановилось навсегда. В миг, когда Кириллу сообщили, что Оли больше нет, ему показалось, что Земля замедлила свой космический бег, а полюса поменялись местами, и он испытал настоящее удивление, когда буднично хлопнула соседская дверь, когда сработала аварийная сигнализация на чьей-то машине, когда завопил ребёнок, не желавший идти в детский сад. Как же так? Жизнь продолжается? Жизнь, в которой нет его Оли? Этого просто не может быть! Это несправедливо! Отвратительно! Даже глупо! Глупо заниматься обыденными делами, когда любимые, тёплые глаза Оли закрылись навсегда. Кирилл растерянно стоял посреди комнаты и с недоумением разглядывал руки, не вымытую с вечера чашку, брошенную на диван грязную футболку, точно не знал, что со всем этим делать – настолько всё теперь стало пустым, странным, в этом мире без неё. Где-то в глубине души Кирилл понимал, что его ждут неизбежные печальные заботы, которые насильно выдернут его из оцепенения, заставят действовать, разговаривать, договариваться, что-то решать. Но сейчас не хотелось даже дышать. Кирилл взял в руки их совместную фотографию. Это было так давно – они только поженились. Они демонстрировали свои новенькие обручальные кольца, протягивая в камеру руки, а глаза их светились счастьем. Кирилл поставил фотографию на пианино и пошёл на кухню. Достал из холодильника ярко-оранжевый мандарин, задумчиво подержал его в ладони, вернулся в комнату и положил его перед фотографией.
– Мандарины – они всегда к счастью, – прошептал он, и по щекам его, наконец-то, заструились слёзы.