До утра он лежал и плакал, вспоминая счастливые годы, проведённые в любви и взаимопонимании, свою пустую ревность и дурацкую ссору, музыку, которая их соединила и потом развела, чёрные камни Кий-острова и дышащую огнём землю Камчатки. А ещё он почувствовал, что в него возвращается война. И чёрные яростные глаза брата той чеченской девочки. Неужели страшная кара настигла его теперь? Через столько лет? Страшное проклятие выросло и обрушилось на него с невиданной силой? Неужели это его вина погубила Олю? Только при свете дня он позвонил матери и родителям Оли. Ночью было слишком страшно. Тени прошлого цепко держали его в своих объятиях…
А потом начались долгие, тягучие дни. Кирилл загружал себя работой до предела и искал предлоги, чтобы уехать из Москвы, где всё напоминало о жене. Он закрыл на крепкие замки свою душу, отказываясь от поддержки матери и Павла с Мариной. С ними нужно разговаривать, и горе его ещё больше разбухнет от слов сочувствия. Оно будет питаться, жиреть, расти, не зная предела, и окончательно раздавит его.
Единственное, с кем Кирилл позволял себе общаться, был отец Тимофей. Он прилетел ненадолго в Москву и несколько суток напролёт Кирилл проговорил с ним, изливая душу. Как и раньше. отец Тимофей принял горе Кирилла на себя. Не исцелил, не избавил от него окончательно, но дал направление, указал путь, предостерёг от ошибок. Обычные слова священников о бренности земной жизни, о бессмертии души, о райской жизни чистой Олиной души так и не прозвучали из уст отца Тимофея. Он больше говорил о Кирилле, оставшемся тут, на земле. О том, как ему жить дальше и, главное, ЧЕМ ему жить дальше. Отец Тимофей напомнил о маленьком Антошке, для которого Кирилл стал настоящим Ангелом, о маме, которую он лишал возможности утешить, пригреть у любящего материнского сердца, о родителях Оли, которым едва ли не тяжелее, чем ему сейчас, о работе, которая спасает множество людей.
– Я всегда мечтал изобрести лекарство от рака, – говорил Кирилл. – Почему я такой глупый?
– Ради чего ты мечтал об этом? Вспомни. – Отец Тимофей улыбался грустной, всепонимающей улыбкой. – Представлял ли ты конкретных людей, которых исцелишь? Или же хотел совершить открытие? Прославиться?
Кирилл качал головой. Отец Тимофей был, как всегда, прав. Гордыня – вот почему Господь не дал ему исполнить задуманное. Тщеславие, а не любовь, двигало им в работе.
– Оля поддерживала меня во всём, – Кирилл жалобно всхлипывал, будто превращался в маленького мальчика.
– Ольга была прекрасной девушкой, хорошей женой. Она навсегда останется в твоём сердце. И она всегда хотела тебе счастья. Разве не так? Посиди-ка, я сейчас вернусь.
Отец Тимофей принёс целый пакет мандаринов. Ярких, словно маленькие солнышки. Кирилл будто почувствовал, как от них разливается тепло.
– Есть для них что-нибудь подходящее? Тащи скорей, – скомандовал отец Тимофей.
Повинуясь словам батюшки, Кирилл приволок из ванной большой таз. Священник высыпал туда фрукты и чуть отошёл, любуясь сияющими глянцевыми шкурками плодами.
– Красота ведь, правда?
Кирилл кивнул. Сердце почему-то забилось чаще, хотя до этого только гулко ухало в груди, лениво отмеряя удар за ударом.
– Раз в день съедай по мандарину. Медленно. Долька за долькой. И, пока ешь, вспоминай жену. Как тебе захочется: счастливые моменты или самые грустные. И за каждый из них благодари Бога. За то, что подарил тебе то время, что вы были вместе. А когда съешь последнюю дольку, закрывай страницу и начинай делать что-нибудь другое: погуляй, посмотри фильм, почитай книгу, позвони матери, в общем, придумай что-нибудь.
Отец Тимофей уехал, а гора мандаринов осталась лежать в тазике на журнальном столе посреди гостиной. Кирилл свято выполнял наказ батюшки. В первый вечер он поставил перед собой фото Оли и, медленно жуя долька за долькой, разговаривал с ней. На третий день Кирилл вдруг почувствовал, как кисло-сладкий сок устремился на язык, и от наслаждения прикрыл глаза. Удивительно: раньше он не ощущал вкуса. По мере того, как таяла мандариновая горка, этот странный ритуал становился всё более обыденным, с каждым днём теряя свою сакральность. Кирилл начал улыбаться изображению жены, словно встречался со старой подругой. Он шутил, рассказывал ей что-нибудь забавное, порой захлёбываясь эмоциями, как мандариновым соком, текущим по его губам.
За окном закружились первые снежинки, когда в тазу остался последний мандарин. Кирилл подмигнул ему, несколько раз подбросил в воздух и ловко поймал снова. Прислушался к себе. Оля была где-то там. Внутри. Она трепетала в такт с его сердцем, витала вместе с его мыслями, легко взмывала в воздух вместе с его дыханием. Она была в нём, с ним, вокруг него… И Кирилл знал, что это навсегда. Боль никуда не ушла, и тоска тоже. Но Кирилл понял, как с этим жить. Не надо пытаться спрятаться, но и культивировать, взращивать в себе горе тоже не надо. Он никого не обидит, если будет снова замечать вкусы и запахи, испытывать удовольствие от новых впечатлений, общаться с людьми, снова научится улыбаться и смотреть в будущее.