Толик уже пять минут держит в руке запотевший штекер-маму. Единственную маму, которую он знал. Металл запотел и согрелся ладонью. Хватит бездумно тратить время. Звони отцу!
Ни с того ни с сего мальчик чувствует себя отвергнутым и выброшенным за пределы жизни. Как будто вот живут все в правильном мире, в правильной построенной системе, верят в Рай, ждут своей очереди, а он вместе с Виталиком и командой - так, загибается на обочине и пытаются стать звёздами нынешних экранов.
Толик вставляет штекер в гнездо и снова набирает отца, но теперь не ждёт до самого финала.
Он умер. Он не ответит. Он умер уже давно, иначе бы позвонил, правда ведь? Как он может забыть сына и не звонить ему?
Но через долгих мучительных пятнадцать секунд, которые длятся почти пятнадцать веков, на другом конце слышится родной голос:
- Толик! Сынок! Ну ничего ж себе!
Мальчик думал, что начнёт с пламенной речи, но он смог только выдавить:
«Эмммм...»
- Где ж ты пропадал столько времени? - восклицает отец.
Невидящими глазами Толик смотрит в окно, на фасад вокзала; где-то в другой вселенной женские руки ставят на стол тарелку с пятью творожными шариками.
«Пап, я думал, ты умер...» - выдавливает Толик.
- Я думал, что ты умер! Толик, ты где? Я хочу забрать тебя сейчас же!
В представлении Толика, если отец и отвечал ему на звонок, то это был вялый голос, желающий побыстрее отвязаться от сына, но отец всё тот же весёлый и настоящий, как раньше.
«Я... недалеко от Новосибирска. Я в Тогучине», - мысли Толика путаются от происходящего, и четыре года беспризорной жизни вдруг кажутся сном. Даже почти родной Виталик. А все последние кошмары: перестрелки, смерти - становятся ещё кошмарнее. И Толик опять радуется сканерам, которые всегда скрывают глаза и окружающие не видят твоих слёз. Чёрт возьми, ведь Толик часто плакал, действительно часто. И сам не замечал этого.
- Здорово! - восклицает отец. - Я в Гутово!
«В Гутово?» - не понимает мальчик.
- Да. Тут девять километров. Я тут по работе. Буду у тебя через пятнадцать минут. Ты только скажи, где находишься.
Толик онемел, его мысли на секунду остановились в буре хаотичного потока. Если бы Толик верил в чудеса, то такой поворот событий счёл бы чудом.
«Да. Приезжай. Срочно нужна твоя помощь. Я у вокзала».
4
Толику полегчало, поэтому, он быстро слямзил все пять творожных шариков, а когда через семь минут к вокзалу подъехал патрульный авиамобиль и наружу вывалились два жирных копа, живот снова скрутило. Виталика и компанию оформляют. Как так? Почему Виталик вообще позволил взять себя? Ведь можно же было пристрелить этих трёх таможенников, и всё кончилось бы!
Когда через пять минут подъехал белый авиафургон с отцом, Толик успел проклясть свою нерасторопность. Он был готов вот-вот сорваться и пойти стрелять представителей закона, лишь бы освободить друзей. Каждая секунда казалась вечностью. Сейчас со ступенек спустят Виталика в наручниках, посадят в машину, и больше его не увидеть.
Но когда мальчик увидел отца, выпрыгивающего с пассажирского места в фургоне, проблемы отошли на задний план. Тот же круглолицый усатый дядька, только теперь, вроде толще, в потёртых джинсах, в блёклой куртке. Отец суетливо спешит к кафе, а Толик крепко сжимает пустую вспотевшую чашку. Громадная масса врывается в кафе, и Толик успевает подумать: неужели я буду таким же?
Взгляд отца сразу находит мальчика, и мужчина спешит к столу сына, по дороге задевая другие столики и почти опрокидывая стулья. Официантки смотрят на них с недоумением.
- Толик, - негромко приговаривает отец, а потом хватает в охапку мальчика и прижимает. Те же мягкие объятья, никак не вяжущиеся с образом человека-медведя, тот же терпкий запах улицы. Отец часто мылся, но редко менял одежду. - Я думал, ты умер. - Он рухнул на стул напротив, а мальчик медленно осел на свой.
У отца в глазах слёзы, лицо сияет, как сотни белых дыр. Он по-настоящему счастлив.
- А я думал, что умер ты. - Толик старается отвечать медленно и чётко, но предательский язык заплетается, голова кружится. - Почему ты не звонил?
- Я боялся, - тут же отозвался отец. - Боялся, что на той стороне меня будет ждать тишина, и что ты умер. Тогда бы я винил себя всю жизнь. Но пока я жил в неведении и уговаривал себя, что ты можешь быть жив и хорошо устроился.
- Не очень хорошо. Можно было и лучше, - пожимает плечами Толик. - Зато у меня есть прекрасные друзья.