Он продолжал утробно рычать, сотрясаясь в легких конвульсиях удовольствия. Хватка на голове ослабла, слезы перестали стекать, остались лишь мокрые борозды на лице. Он приподнял мою голову за подбородок так, чтобы взглянуть в глаза.
— Всего-то, а столько слез. — Эти слова прозвучали словно пощечина. Он издевался. Наслаждался своей властью и моей безысходностью. Он унижал меня и при этом чувствовал абсолютное удовлетворение.
— Хорошая девочка, — и снова унизительное похлопывание по голове. — В следующий раз постарайся не быть такой угрюмой. Есть пожелания?
— Нет. Мне от тебя ничего не нужно. Подачки, словно собаке. Ты сперва унижаешь, а затем покупаешь меня за конфетки, как дешевую шлюху. Делай свои грязные дела и уходи.
— Ну зачем так грубо, Мышонок. Не нужно воспринимать все так. Ты не шлюха, а я уж явно не клиент. Между нами иного рода отношения.
— И какие же? — закричала я, вновь обливаясь слезами. — Какого рода могут быть между нами отношения?
— Я твой Хозяин, а ты моя рабыня! Ясно? Ра-бы-ня! — Ставя акцент на последнем слове, растягивая его на языке. — Я теперь решаю, что позволительно тебе, а что нет. Я многое тебе спускаю, пока что! Но поверь, скоро я воспитаю из тебя покорную девочку, через твою боль и слезы. Я освобожу тебя от бремени примитивных человеческих эмоций. Я покажу тебе иную жизнь. Я подарю тебе настоящую свободу.
— Свободу? Все, что ты можешь дать, так это оковы!
— Одно без другого не может быть, Мышонок. Эта иная свобода разума, восприятия. Я дам тебе безграничные просторы для удовольствия.
Я схватила его за ногу, слезно смотря в глаза и прося его:
— Умоляю, просто отпусти. Я никому не расскажу обо всем. Прошу! Я не хочу всего этого. Умоляю!
Но он лишь холодно смотрел на меня. Его холодный взгляд проникал в душу. Я понимала, что этот человек никогда не отпустит меня. Все, что угодно он готов сделать, кроме того, чтобы дать свободу. Я убрала руку с ноги, понимая, что это очередное унижение никак не повлияет на него. Я вытерла мокрое лицо, продолжая сидеть на холодном бетоне.
Он направился к стулу и, сев на него, поманил меня пальцем. Подойдя к нему, он развернул меня полубоком и усадил на свое колено, словно я была куклой, а не человеком. Его рука дотронулась до мокрой щеки, стирая остатки слез.
— Я хочу, чтобы ты перестала плакать. Ничего ужасного ведь не случилось.
— Ничего? — задыхаясь проговорила. — По-твоему, похищать и принуждать к чему-то — это не ужасно? Заковывать в цепи и избивать — не ужасно?
— Не путай разницу между избиением и поркой. Разве тебе было больно?
— Да! Мне было больно и страшно!
— Страх — это другое! Ты сама рисуешь боль у себя в голове. Боишься ее, ожидаешь ее. Сама доводишь себя до истерик. Я сразу обозначил границы: ведешь себя хорошо, и ничего плохого не случится. И я хочу, чтобы ты научилась верить моему слову. Я никогда его не нарушу.
— О каком доверии ты говоришь? Я даже лица твоего не видела. Не говоря об имени.
— Можешь сама дать мне имя, я разрешаю. Ты ведь и так придумала тысячу имен в своей маленькой головке.
— Нет, это другое. Я хочу знать настоящее, — пробубнила я почти под нос. — Я хочу знать, как зовут моего похитителя, — чуть громче сказала.
— Кев.
— Что? — не расслышав переспросила — Кев? Просто Кев?
— Да.
— Я Аурум, — промямлила…
— Я знаю, — прозвучало почти на ухо. Его лицо находилось слишком близко к моему. Он вновь принюхивался. — Ты очень вкусно пахнешь, как карамелька, — прорычал на этот раз. — И мне нравится твое имя, Золотко.
Он взял мою руку в свою огромную ладонь и сжал ее. Тепло стало перетекать из его ладони в мою. Невероятный жар исходил от его тела, словно он сам из огня, несмотря на то, что в комнате было прохладно, а он был в одних лишь штанах. Вторая рука легла на спину, нежно поглаживая. Тело начало понемногу расслабляться и вновь согреваться.