Улетели. Опять всех собрал капитан. Пересчитал. Переполовинило всю колонну. И людей и машины. Вырыли яму, поклали, значит, друг на дружку: кому лица пилоткой закрыли, кому портянкой, а у кого и лица-то не видать. Юрку тоже туда сложили. Позакидали всех землей. Вот. Здесь меня и увидел капитан. Говорит: «А ты откуда взялась?» Я говорю: «Случайно!» И в слезы. Ссадит, думаю, и все тут. «Ладно, — говорит, — оставайся, помогать будешь». Людей поубивало много, машины остались. Какие совсем разбитые, какие не совсем: колеса крутятся. Вот в такой я и ехала. Руль крутила. Подцепили меня на трос, а я смотрела, чтобы в ерек куда не заехать. Вот так до самой Узловой и просидела за рулем. А она вреднючая, машина-то! Так и норовит, как кобыла молодая, то в сад, то в пруд впереться! У нее все там поразбивало. Колеса набок, трещит, скрипит. Доехали! Так что, милый мой, я еще во-о-он когда машину водить научилась, а ты говоришь! Ну, это я так, к слову. Ладно.
Приехали, значит, в Узловую. Они-то знают куда, а мне еще до Евсеево ого-го! Пеходралом. Да с узелочками. Не разбежишься. А я как дурочкина сваха. Тыкаюсь, мыкаюсь из стороны в сторону — никакого толка! Они-то выкинули меня на дороге и укатили. Стою со своим скарбом: вареники, пышки, откидного молока четыре корчажки, каймак. Корова-то только отелилась — молока завались. Теперь надо часть Федину искать. Ищу, называется. Золовка мне еще в Райцентре сказала, а на дороге дуре повторила, что говорить. Называй, мол, номер части и показывай письмо. Вот оно. С этим я ездила. Вишь, замазанное, затертое все. Вот. Укажут, мол. А я же кто? Дурочкина сваха! Перепутала один всего нолик! И вот из-за него, из-за этого нолика я сутки искала Федю. Не могла найти. А он, может, и ждал меня в тот день, вспоминал… Ладно. Только вот до сих пор, как вспомню, что нолик перепутала, — не в себе становлюсь. Словом, уже утром следующего дня я не спамши и не емши так набегалась по Узловой, по Евсеево, назад бегу, вперед бегу, в глазах темно, тяжело! А вот как вспомню встречу мою с Федей, так и в слезы! Словом, идет какой-то татарин. Почему татарин? Ну, шут его знает, может, и не татарин, а этот… узбек или туркмен. Хороший хлопец. Весь замотанный, в бинтах, одни глаза из-под тряпок выглядывают. Черные круглые глаза, как у воробья. Я его спрашиваю: «Не знаешь Майстренко Федю?» «Как не знай! — отвечает. — Это камандир моя!» Я в слезы, за него уцепилась, кричу: «Веди!» Он от меня отбиваться стал, но от меня и сильному мужику не так-то просто отбиться, а уж ему, раненому, подавно. Куда там! Он, наверно, подумал, что сказилась бабка! Да какая же бабка-то! Мне ведь тогда… Это теперь я на черта похожа. И не смотрела б иной раз в зеркало утром. А тогда… А тогда мне было двадцать девять годков. Вот так. Прошла жизнь. Без Феди. Ладно.