Бегу, значит, чтоб по радио объявили. На втором этаже в вокзале стоит военный. С ружьем. Я, значит, с разбега как в него ударюсь головой! По ступенькам подниматься-то — ничего перед собой не видать! Он меня разворачивает и как шуганет вниз по лестнице. Без разговоров. Без «здравствуй и прощай». Выкатилась, значит, я на улицу — ничего понять не могу. Куда? Что? Почему? Ну, ладно, думаю, наверно, так надо. Побежала опять к путям. Бегаю, спрашиваю: «В Райцентр?» Нет. «В Райцентр?» Нет. Говорят: «Беги, тетка, вон на те пути, там грузится часть, которая в Райцентр». Я к ним. Точно, в нашу сторону. Думаю, может, это часть моего Феди? Нет. Другая. Ладно! Слава богу, хоть нашла! Теперь от меня не отобьешься! Прошу одного, прошу другого — ни в какую! У них, значит, техника какая-то. «Нельзя, — говорят, — подсудное дело». Упросила-таки! У меня же табак! Я его никому не даю, потому как выменяла на мех! Табак-то был тогда дорогой. Говорила уже? Что дорогой, говорила? А как же не говорить, если он был по сту рублей стакан.
Ладно. Взял меня солдатик, чем-то на Федю похожий. Такой же длинноносый, чернобровый. Видит, что я уже убилась с горя. Взял. Я ему всыпала полкармана табаку в благодарность. Много или мало? Конечно, много, милый ты мой! Ты карман-то армейский видел? Ты еще не служил? Ну, послужишь — узнаешь. Посмотришь. Большой, конечно. Туда с полкило табаку, думаю, уместится. Поехала.
Скоро тут и ночь. Едем-едем-едем-едем, я сижу под брезентом, как сурок. Молчу. То едем, то стоим. Подолгу стоим. Эти сменились, ушел тот солдатик, который меня сажал. Я ни у кого ничего не спрашиваю, боюсь, ссадят по дороге или арестуют, что тогда? Еду-то незаконно! Стало развидняться. Я так из-под брезента поглядываю: может, думаю, угадаю свой степ. Смотрела-смотрела и заснула. Проснулась оттого, что стоим. Смотрю, кукушку тащат мимо нас, потом цепляют сзади. Значит, обратно? Я пока из-под своего брезента до земли добралась, он уже и набрал ходу. Как сиганула — так хрусть в ноге, подвернула. Бо-о-ольно! Света белого не вижу. Опять, значит, реву, не пойму, что у меня под носом громыхает. Открываю глаза, а это состав. Встречный. На полном ходу. Перед самым носом моим. Прошел, я сижу согнувшись. Идет старик, обходчик, и ну давай меня матом крыть. И в хвост и в гриву. Куда, мол, прыгала?! Ведь тебя чуть не зарезало встречным. Вот какие дела! Так что и ногу вовремя подвернула, потому как если бы не упала сразу от боли — почитай, была бы как сорок лет на том свете.
Дед оказался знающий. Вправил мне ногу, и так ловко, что я тут же забыла про нее. Сидим с ним на пустом разъезде, поезда разошлись, никого вокруг нет. Молчим. Помолчали, я встала, помню, стряхнулась, спросила, где грунтовая дорога, и пошла. Дед мне в спину и говорит: «Ты, чай, етеринская будешь?» Я говорю: «Нет». «Жаль, — говорит. — Бабка у меня етеринская была». И молчит, смотрит. А я на него. «Ну и что, говорю?» Он говорит: «У етеринских завсегда такие тонкие лодыжки. Вот вправляешь, а оно любо-дорого смотреть».
Почему это запомнилось, не знаю… Уже и лица того деда не помню, а вот то, что у етеринских тонкие лодыжки, на всю жизнь запало. Ладно. Насыпала я и тому деду табаку, хоть он и не просил. И пошла на грунтовку. Долго просилась. Не берут. Здесь разговор один: «Самогон, тетка, есть?» Нет? Уезжают, и все тут. А уж те, которые взяли, согласились за просто так. Но я им табаку всыпала все равно. Словно у меня предчувствие было, что Федю больше не увижу. Весь табак раздала. Потом, когда приехала домой, я в хату вскочила, сейчас грубку растопила, нагрела им картошки, сбегала к соседке, на которую корову с телком оставляла, взяла, значит, молока им в дорогу. Они не ждали, что я им такой пир устрою! Они у меня сонные в машину садились! С табаком, с молоком и наеденные по горло. Ладно. Уехали.