— Ну вот спросить бы его… Зачем? Куда ты бежишь? Куда? — выговорил с удовольствием помощник, просто так, приглашая машиниста потрепаться. — Так вот нет же… Бежит!
— Дай термос, — сказал машинист. — Плесни. — И стал пить остывший сладкий чай.
Помощник замолк, обиженно отвернулся. Но молчал недолго. Сложил губки трубочкой и сначала тихо, потом громче затянул однообразную, ни о чем мелодию. Потом зевнул, схватил с пульта свою пачку сигарет с фильтром, прикурил, поерзал на сиденье и про себя обозвал машиниста словом, которое, если бы тот узнал, наверняка удивило бы его. Обнаружив выпавшую из-за спинки тряпку, помощник запихнул ее подальше, между спинкой и сиденьем, еще раз зевнул, глянул на себя в зеркальце, вставленное между приборами, на свое молодое, бледное от усталости, угреватое лицо. И отпал, не зная уже, о чем говорить, думать, куда смотреть.
Состав тяжеловоза выкатился в долину, набрал скорость, летел вперед, разрезая пополам степь, направо отваливался масляный желтый кусок цветущего подсолнечника, налево заворачивался вспаханный чернозем.
«Выбились из графика, — думал помощник, раздражаясь от молчания и тишины в кабине. — Теперь будем где-нибудь на разъезде торчать… Все эти два часа… Эх!..» И внезапно что-то почувствовал в окошке… Повернул голову: опережая их кабину, вдоль посадки летела огромная птица, названия которой он не знал.
— Ух ты… Гля, гля… — прошептал он, не веря своим глазам. И уже в следующую секунду сорвался с места, вывалился из окошка, закричал весело, беззаботно: — Э-э-э-э-эй! Давай-давай-давай! Перегоняй!
Машинист глянул мельком в сторону сказочной птицы, улыбнулся и подумал: «Впереди отпуск, копание в огороде, потом вечером дома, перед телевизором! С дочками, с женой. Все вместе!»
— Прибавьте, прибавьте… Посмотрим, перегонит или нет! — умоляюще кинулся к нему помощник и озорно, не слушая машиниста, толкнул коллектор вперед, от себя. Взревели дизели, волшебная, сказочная птица, не обращая внимания на состав, на орущего человечка, свистящего и улюлюкающего ей вслед, стала отставать, медленно улетая в сторону желтеющего подсолнуха. И только тут и помощник и машинист увидели, что в когтистых лапах у нее висит какой-то зверек. Суслик или хомяк. Вскоре птица опустилась за лесопосадкой, а помощник опять сел, посмотрел вперед, на машиниста, устроился поудобнее, зевнул и, закрыв глаза, подумал с истомой: «Спать, спать… Завтра, завтрак. Целых три дня отгулов… Погуляем».
И заснул.
2. Гришка
— Бабки есть? — спросил продавец.
— Не-а, — ответил растерянно Гришка.
— Во-о-он туда иди… — показал рукой на дверь продавец, продолжая выковыривать из-под ногтей грязь.
Гришка оглянулся и ничего не увидел.
— Куда? — спросил он, не очень его понимая.
У них в Райцентре продавцы так не разговаривали. В Райцентре, в универмаге, можно было все посмотреть, пощупать и понюхать. В магазинах на Узловой сначала надо было платить деньги. Денег не было.
Как это бывает в четырнадцать лет, жизнь Гришкина не имела смысла именно до того момента, пока он, приехав с Палычем в областной центр весной покупать для пасеки новую вощину, рамки, медогонку, не увидел в магазине магнитофон… За который если триста семьдесят пять, то он сразу становится твой. Такой же, но предыдущей модели, был у Палыча. И вот теперь скоро уж четвертый месяц подряд снится Гришке один и тот же сон.
— Триста семьдесят пять, и он твой… Бабки есть?
— Есть.
— Плати в кассу, неси чек.
— Я хотел бы сначала глянуть… Пощупать…
— Тебе еще рано щупать. Несовершеннолетний.
— А?
— Ты мне на-до-ел, колхоз!
— А? — переспрашивал Гришка.
Продавец терялся. Он понимал, что за мальчишкой что-то стоит, что — он не мог объяснить словами. Крепко сбитый парень, с коротко обрезанной челкой, еще мальчик, но уже взрослый, еще ребенок, но со взглядом человека, знающего, зачем и для чего он, раздражал его, что называется, «до потери пульса». Вообще тип вот таких районных колхозных набыченных пареньков, с чем-то своим, с манерами, как будто они там у себя, в своих степях, нашли золотую жилу и черпают золото ведрами, как будто они знают то, чего здесь, в городах, уже забыли, раздражал продавца «до потери пульса».
После того как Гришка каждый раз переспрашивал «а?», проверяя продавца «на вшивость», ожидая, когда тот расколется и толкнет, а еще лучше, ударит первый, во снах следовал один и тот же финал. Продавец хватал Гришку за ухо, вел вдоль прилавка и выводил на простор. Вот уже четвертый месяц подряд в Гришкиных снах это было роковой ошибкой продавца, потому что он сразу получал сначала в «солнышко», а потом, когда, согнувшись, хватался за живот, сверху, по третьему позвонку на него обрушивался удар «замком». Продавец падал. На паркет. Гришка оглядывается на продавцов, которые стояли в других отделах, около телевизоров, транзисторных приемников и магнитных кассет. Он сурово смотрел на них, изучая взглядом их испорченность и преступную черствость к покупателям, они, естественно, от страха и стыда приседали, а иногда и поднимали руки вверх, а он гордо, как и подобает настоящему степняку, выходил из магазина. Без магнитофона.