На этом месте Гришка каждый раз просыпался, переворачивался на другой бок, пихал Васюху, младшего братца, и думал: «И все-таки мне не везет. Не везет, и все тут!»
Действительно. Что бы Гришка ни начинал, каждый раз отчего-то до конца дело это не доводилось. То ли по молодости лет, то ли от горячности и какой-то особенной спешки. Вот эта спешка, нетерпеливость, раздражение, это захлебывающееся стремление как можно быстрее достичь результата дали повод еще с раннего детства называть Гришку «воженый». «Воженым» он стал как только пошел, заговорил, побежал, впервые пришел с расквашенным носом и ворованными чужими яблоками, которых у самого в саду было завались.
К четырнадцати годам он стал отбиваться от рук, и мать (никогда, впрочем, не любившая его так, как младшенького) ему не особенно препятствовала. А Гришке не очень ее внимание и было нужно. То есть была мать, а могло бы теперь уже и не быть. Вполне. У некоторых сверстников кого-то не было: или матери, или отца, или в разводе — и ничего, жили.
Гришка напоминал матери свекра. Он запомнился ей расчетливым, с холодной душой, для которой слезы не больше, чем капли дождя. Васюха же был похож на мать, перенял все ее повадки и за это был любим ею с еще большей и исступленной страстью.
Гришку раздражало, что младшенький просто соткан из жалости. Едва ему исполнилось три года, как стал он всех жалеть: то к мамке плачущей прижмется — жалеет, то к папке подойдет, в глазки заглядывает, за шею обнимет и целует. В скандалах, которые часто происходили между матерью и отцом, он обязательно принимал сторону побежденного. И на улице со сверстниками вечно лез помогать обиженному. Выродок какой-то! Гришка в запале иногда, если его спрашивали на улице: «Твой братан?» — отвечал односложно и зло: «Нет».
Потому что если все купаются в пруду, то он обязательно сидит на бережку, найдет какую-нибудь улитку или червячка водяного и упулится в него — не оторвешь. И чем старше становился, тем меньше Гришка находил с ним общего. Васюха книжки читал. Гришка капканы настраивал. Васюха с каким-нибудь очередным голубком, подвернувшим лапку, возился в чулане, Гришка плел вентеря на карасей.
А еще вечная его болезненность… Пневмонии, ларингиты… или черт знает что там еще! Гришка не знал всех этих соплей, никогда не был простужен, не кашлял… К примеру, у него никогда не шла носом кровь. Нет, ему там пускали кровянку, но во время потасовки, когда вмажут «по соплям» и брызги летят из глаз, но чтобы так, как недавно, от жары? Не успели привезти «ненаглядного» на пасеку, а он тут же и запрокинулся! Перегрелся, кровь, примочки!
После его приезда пошли дожди, и пришлось им сидеть вдвоем в будке. Опустились холода, делать было нечего, отец уехал домой за продуктами, и дожди отрезали пасеку. До Райцентра от пасеки километров семьдесят по спидометру. По железной дороге, напрямик, ближе, но по степям, по бездорожью — далеко. Не приедет отец. Ни сегодня, ни завтра. Даже если дожди закончатся. Потому что чернозему, по которому пролегали дороги, сохнуть и сохнуть. А осталось у них всего ничего. Продуктов денька на два от силы. Семь картошек, хлеба меньше четвертинки, пара луковиц, несколько пригоршней крупы. Банка тушенки. Банка спрятана. Гришка ее положил в пустой улей и прикрыл рамками. Это была его тушенка.
Гришка был хозяин. У Гришки были хватка, сноровка, веками выработанная его пращурами: охотниками, крестьянами, людьми, живущими в степях давно, многие сотни лет. Все в нем было слажено правильно, придвинуто внутри так, как надо, если бы не эта самая «воженость». Посмотрев на него внимательно, когда он стоял, широко расставив ноги, можно было подумать, что вот этот молодой бычок вырастет в племенного, мощного, сильного и беспощадного к стаду быка.