— Здесь, — показывает рукой Филипыч. — Здесь твой дом.
— А где твой?
— Вот. Я к тебе буду приходить в гости. Я иду, иду, иду, прихожу к тебе, стучу… А где дом?
— Сейчас построю! — И Оленька начинает строить. Свой дом. На песке.
Солдат смотрит вдоль рельсов за горизонт, куда он уедет поздней осенью. Солдат хочет улыбнуться, но улыбка не получается, а вместо этого хочется зевнуть. Зевает. «Давление», — думает он, начиная считать шпалы вслух.
— Один, два, три, четыре… Двадцать один, двадцать два, двадцать три…
Две последние уже не видны, но ему все-таки хочется побольше. — Двадцать четыре, двадцать пять… — Дальше все сливается в сплошную серую полосу, и мыслей больше нет. Душно. Жарко. И нет мыслей.
— Тяжело, когда нет мыслей, — говорит вслух солдат, прислушиваясь к собственному голосу. Голос ему не нравится. Какой-то трескучий, противный.
«Здесь можно и немым стать!» — думает солдат. Потом повторяет вслух:
— Можно стать немым! Можно стать немым! Стать немым! Немым!
Теперь он долго стоит, глядя перед собой, удивляясь тому, как долго может человек смотреть перед собой. Но он смотрит, смотрит… Проходит минута, другая, третья. Стоять надоедает. Он закрывает один глаз. Стоит еще несколько минут. Потом закрывает второй.
«Вот такая смерть», — думает он.
— Смерть! — произносит солдат и быстро открывает глаза. Вдали перед ним появляется поезд.
«Буду стоять, пока поезд меня не переедет, — думает он. — Раньше на четыре месяца домой попаду. Только в гробу. Зато раньше. И без головы. Голова будет лежать внизу под мостом. Ее съедят эти большие рыбы. И станут еще толще и длиннее…»
Поезд приближается. Тепловоз предостерегающе свистит.
«Нет, буду стоять. Домой охота…»
Тепловоз уже так близко, что за стеклом виден машинист. Оглушительно гудит сирена. Ноги сами собой переносят солдата со шпал в сторону, к перилам.
«А ведь я этого не хотел…» — успевает подумать солдат. С грохотом проносятся мимо колеса, и что-то больно бьет солдата по плечу. Уменьшаясь в размерах, машинист что-то кричит, размахивая рукой. Стакан, который он бросил в солдата, разбивается о ферму моста. Осколки его медленно падают в воду. Машинист вертит возле виска пальцем, которым только что придерживал стакан. Осколки тонут в воде, покачиваясь из стороны в сторону. К одному из них в глубине подходит большая рыба, всасывает в рот и сразу же выплевывает. Разворачивается и уходит в глубину. Туда, где могла лежать голова солдата. А он как ни в чем не бывало вертит этой самой головой, выходит на шпалы и смотрит в сторону уходящего состава. Последний вагон пустой. Он болтается. Солдат трет ушибленное плечо, смотрит, пока последний вагон, взбрыкнув, не исчезает за поворотом. Потом переходит к перилам, наводит бинокль. Комок подкатывает к горлу солдата. Двое вышли из леса. Не спеша идут по песку к остальным. В руках у нее охапка полевых цветов, походка сонная и грациозная.
— Сука, — говорит вслух солдат. — Проклятая сука! Так бы и пристрелил тебя!
Он срывает с плеча винтовку, вставляет патрон, целится, но потом передумывает, вынимает патрон, но от того, чтобы прицелиться, не отказывает себе. Лена, подпрыгивая, попадает в прорезь прицела. Она вся умещается в прорези, кроме отставленной в сторону руки с цветами.
— Щ-щелк! — говорит солдат. — И нет еще одной суки!
Теперь очередь Володи. Его вьющаяся голова не умещается в прорези. Торчит.
— Щ-щелк! — второй раз говорит солдат и опускает голову. — Ладно, живите… — шепчет он, сплевывая в воду. — Пока.
— Ну, а теперь последний номер нашей программы! — кричит издали Володя. — Тимур, просыпайся!
— А? — вскакивает Тимур. По всему видно, что снился ему тяжелый сон. Лицо помятое и бледное. — А-а-а… Это вы… Пришли. — Он устало ложится опять на песок. — Мне приснилось такое!.. Нельзя спать на жаре, пить водку… Нельзя.
— Ну что, последний номер нашей программы, да? — повторяет Володя, присаживаясь к столу. — Где орлы?
— Кто? — закрыв глаза, спрашивает Тимур. — Какие орлы?
— Где ребята?
— Откуда я знаю… Слушай, поехали домой. Я так устал. По-моему, я обгорел, да?
— Есть малость.
— А вот и мы! — громко говорит Лена голосом Снегурочки, неожиданно выскочившей из-за елки. — Вот мы и пришли! Оленька! Ты что там делаешь?! — Голос у нее мягкий, бархатистый. — Вот паршивка, опять в воду полезла. Опять кашлять будет. Фу-ты! Перепачкалась как кикимора!
Оленька бежит к маме, размахивая руками по локоть в мокром песке.