Гришка уже четыре года занимался кроликами, у него их было пятнадцать штук. Чтобы прокормить их, надо было вставать в шесть часов утра, косить траву, везти ее в мешках, привязывая к велосипеду, да еще убирать в клетках. Кроме того, надо было резать кроликов, снимать с них шкурки, чистить эти самые шкурки или сидеть возле беременной крольчихи и ждать, когда она окролится, чтобы сразу же ее отсадить: крольчиха могла сожрать крольчат. Гришка был хозяин, да только про него можно было сказать: «Без гармошки гармонист». Хозяин чего? Какого такого хозяйства? Отец уже семь лет инвалид. Мать работала на молокозаводе. Посменно. Дом у них, правда, свой. И участок есть, но все это — слезы. Запустил отец все до такой степени, что даже если начать поднимать хозяйство — то не с его, Гришкиными, силами… Подрасти надо. Все это Гришка уже знал, обо всем этом подолгу и сосредоточенно думал, и каждый раз дума его упиралась в Палыча. Вот Палыч — хозяин!
Гришка услышал: дождь кончился. Надо вставать, готовить для Васюхи суп на примусе. Палыч хозяин, но и он, Гришка, тоже станет, станет им… И купит магнитофон еще лучше, чем у Палыча… Купит! А с «воженостью» мы еще посмотрим! Посмотрим! Гришка пнул Васюху, словно подтверждая правильность своего умозаключения, поставил точку. Тот даже не пошевелился. Привык.
Ударом ноги Гришка по-ковбойски открыл дверь и уставился перед собой осоловелым взглядом. Руки в карманах штанов, резиновые черные сапоги с откатанными вниз голенищами, мятая рубашка, в углу рта папироска. Если бы сейчас в таком виде, с папироской, его увидела мать — всей этой пасеке вместе с отцом и компаньонами пришлось бы невесело. В гневе мать была страшна, и отец, хорохорившийся, вечно помыкавший ею, в эти минуты становился трусливым, маленьким, суетливым и кашляющим.
Гришка потрогал красный рубец на лице — полоса, отлежанная на фуфайке. Внимательно, со знанием дела глянул на солнце, определил: в воздухе пахло хорошим взятком. Скоро повалит с небес тепло, станет жарко. И если после таких дождей начнется пятидесятиградусное пекло, будет взяток. Значит, опять качать мед, работать до седьмого пота, крутить медогонку, таскать рамки из ульев в будку, назад… И сливать потом мед во фляги из-под молока, и опять таскать эти фляги к машине, взваливать их в багажник к Палычу, в люльку к отцу… Опять! Четвертый раз за лето. Изнуряющий, однообразный, тупой труд, да еще в такую жару, что даже о машину, прикрытую брезентом, можно было обжечься.
Опять, значит, работать… Почти задарма. Слишком поздно Гришка понял, что сделал ошибку, не поехав с чуваками строить в дальнем колхозе свиноферму. А его брали. На шабашку. Обещали за кашеварство полштуки, то есть Гришка должен был готовить на восемь человек завтрак, обед и ужин. И через полтора месяца получил бы уже пятьсот рублей. То есть получил бы эти полштуки почти два месяца назад. А он сидит тут, в степи. С братцем…
— Гриш, — тихо сказал Васюха. Прогнусавил скрипучим голоском. Маменькин сынок. Цаца.
— Что? — не поворачивая головы, спросил Гришка.
— Гриш, — заскрипел младший.
Нестерпимо захотелось ему влепить. Но Гришка не ответил и стал смотреть вниз, на землю, еще не решаясь шагнуть в грязно-черную жижу за пределами будки.
Кружка, три дня назад висевшая на сучке дерева, над врытым в землю, теперь уже пустым бидоном для питьевой воды, валялась, наполовину занесенная желтыми листьями и клочками смытой, без шрифта, газеты.
Гришка прикурил папироску. Курить он только-только начинал. Месяц назад пошел пешком на соседние казачьи хутора, в сельпо, километров за десять, купил «Охотничьи» папиросы, по шесть копеек пачка. Вышел на-крыльцо, чиркнул спичкой, прикурил, «дернул» пару раз и почувствовал: сейчас свалится с этого крыльца, свалится красиво и изящно, раскинув в стороны руки. Только чудом удержавшись, Гришка выстоял в центре того крыльца, докурил «охотничью», состоящую наполовину, кажется, из самосада, отбросил ее в сторону, покачиваясь, спустился с крыльца и прошел сквозь строй «колхоза» — местной ребятни — гордый и непобедимый.
Теперь, когда они валялись все эти дни в будке, Гришка дымил вовсю, плевался на пол, бросал бычки в приоткрытую дверь. Васюха скулил и верещал, как только Гришка доставал папироску и начинал ее разминать, как Палыч.
Все, что бы ни делал Палыч, нравилось Гришке. Палыч был напарник отца, компаньон, как говорил сам Палыч, и, следовательно, компаньон и напарник Гришки.
Палыч — это разговор отдельный. Он, к примеру, вставлял под прижатые крышки своих ульев маленькие кусочки ниток, под цвет ульев и крышек к ним. Подозревал и боялся, что или Гришка, или его отец, а может быть, третий пасечник, Кравцов, станут лазать по его ульям, грабить его мед, менять рамки с деткой и убивать маток. Короче, вредить. Отец сказал: