И отошла, села в машину, развязывая им руки. Но ни у кого тогда те самые развязанные руки не поднялись. Пришла мысль. И пришла она конечно же Палычу. Он от природы был сообразительным человеком. Он придумал. Посадил ее в свой «москвичок», тогда у него был еще «москвичок», и к неудовольствию жены повез.
Он ехал первым, за ним катили грузовики. На разъезде Палыч открыл дверцу, спустил собаку на землю, погладил отечески, потрепал за ухом, как юннат-ветеран, член общества по охране природы. Прохрипел, чуть ли не смахивая слезу:
— Давай, давай… Беги во-о-о-он туда. Да не на меня гляди, а туда! — подпихнул Альфу под зад теплой, мягкой рукой.
И уехал. Поначалу Альфа бежала за грузовиками почти под самыми красными тормозными фонарями, так как грузовики ехали медленно. Потом, ничего не понимая, она стала останавливаться и нюхать воздух: что это? Куда она бежит? Потом, устав, окончательно остановилась посреди дороги и смотрела, как, урча, переваливаясь с борта на борт, грузовики скрылись за поворотом. И ее осенило. Она повернула и понеслась назад. Она пробежала мимо домишек на разъезде, перемахнула железнодорожные пути и припустила что было сил вдоль железной дороги на пасеку.
Прибежала. Уже светало. Вокруг были разбросаны забытые в темноте колышки, то тут, то там валялись гвозди, крючки, в посадке остался рукомойник и забытый таз. Как всегда, оттого, что шоферы спешили, подгоняли пасечников, что-нибудь забывалось. Брошенное хозяйство Альфа обнюхала тщательно. Окончательно сбитая с панталыку, обнюхала следы от сапог, следы от протекторов машин, брошенные бычки и отхаркнутые плевки. Все обнюхала. И, устроившись между двумя щитами, которые не уместились на грузовиках и были брошены, стала сторожить. Щиты были Кравцова. От них пахло хозяином.
Альфа сторожила тогда как настоящая сторожевая степная собака. Долго, до самых холодов, никого не подпускала к пасеке, а особенно тот самый выводок волков, который ближе к зиме наглел и наглел. Так бы и сожрали они ее, если бы случайно вдоль лесопосадки осенью не проезжал на велосипеде обходчик с разъезда. Спешившись, он решил глянуть, что там на месте пасеки? И только подошел к щитам, как был напуган тщедушного вида собакой, кидавшейся не на жизнь, а на смерть. Голодная, запаршивевшая, полусумасшедшая дворняга. Он ее забрал к себе. Так Альфа осталась жить на этом белом свете, осталась жить случайно, потому что люди тогда ночью, отъезжая с пасеки, решили, что жить ей незачем.
Та ночь, когда она прибежала назад, та осенняя звездная ночь, когда она металась по степи, не понимая, не вмещая в себя всего происшедшего, запомнилась ей. Ужасом одиночества. И никто не узнает, как заколотилась ее дворняжья душа, как металась та самая душа в поисках ответа: почему он ее бросил — хозяин? И как застывала скорбь в мечущихся собачьих глазах, когда вскидывалась она к темной пасти неба с белой полоской зубов — Млечного Пути. И только ненавистные ей поезда проносились мимо, мимо… С горы — быстро, весело. В гору — натужно и сердито. И она исправно кидалась на них, злобно чувствуя собачьей интуицией: никому-то она не нужна. А главное — она не нужна человеку.
Первую зиму Альфа пережила у того самого обходчика, на переезде. Следующую зиму она жила на хуторе у одинокой бабки, третью зиму долго не могла пристроиться, и только потом взяли ее к себе молодожены, раздобревшие, с волоокими глазами.
И в ту ночь судьба благоволила Альфе. Ее, полудохлую, молодожен принес к молодой жене, и они в ту же ночь отволокли ее в колхозную ветлечебницу. Так повезло Альфе еще раз на хороших людей. Вылечили ее в колхозной ветлечебнице и вернули. Она стала жить у молодоженов. И прожила целых две зимы. Летом ее тянуло в степь, но она уже сидела на цепи; появилось у молодоженов наконец хозяйство — две свиньи, утки, прибавилось кур. Полоса первых радостей и открытий у них заканчивалась. Молодая жена ждала ребенка, и по этому поводу молодой муж стал укреплять хозяйство. И решил оставить Альфу у себя навсегда… И ей бы остаться… Но…
Весной она убежала. Что-то случилось с ней тогда. Может быть, оттого, что не было у нее щенят, может быть, оттого, что, когда привез ее пьянчужка Кравцов в степь еще почти щеночком, ударила ей степь в нос таким мощным, влекущим, ухающим в ноздри цветением трав, что не смогла она прийти в себя и с тех самых первых весенних дней вспоминала то цветение каждую следующую весну.
Она сбежала от молодоженов. А ведь они-то, может быть, и были те, для кого она могла бы служить до смерти своей… Но она перегрызла кислину, сорвала ошейник и прибежала на то самое место, где обычно разбивали лагерь пасечники, мучилась с голоду, но не убегала, ждала и не могла никак дождаться всех этих Палычей, Кравцовых, всю остальную шатию-братию сбежавших от жен из Райцентра, кто за рублем, кто с тоски, кто из тайной, неосознанной любви к своей земле.