Солдаты выволокли беглого из лесопосадки, грязного, мокрого, опухшего от укусов пчел, с переломанной ногой. Он присел на подножку дрезины, попросил закурить. Лейтенант сначала нацепил на запястья наручники и, сунув ему в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Все это он сделал с удовлетворением: взяли. Он взял.
Беглый сосал «Приму», смотрел себе в ноги. Собаки быстро потеряли к нему интерес и теперь рвались назад, в лесопосадку, откуда доносились причитания Гришки. Собаки чувствовали запах извечного своего врага — волка. Но вот из лесопосадки раздались другие, явно нерадостные вскрики Гришки. Там поднялась какая-то возня, с хрипом, с сопением.
— Я тебя научу свободу любить! — шипел голос старшего брата. — Ты эт что надумал, а? Ты что надумал, недоделанный?
— Пусти, больно! — взвыл из лесопосадки младший.
— Отпусти сам мешок! Отпусти!
— Шею больно, пусти! — верещал тоненький голосок младшего.
— Мои волчата! Мои! — уже громко орал старший. — Отпусти, кому сказал!
— Эй, ребя-а-аты! — бодро выкрикнул лейтенант. — А ну разойдись! Ребя-а-аты!
— Пусти! Пусти! — кричал младший.
— Кого пусти, цаца! Кого?
— Волчаточи-и-и-и-и-к! — вдруг зарыдал голос младшего. — Живодер!
— Сдались они тебе эти волчаточки, недоделанный! Все равно подохнут! Вон как исхудали не жрамши! Руку пусти! Ах, ты кусаться?! Кусаться?!
— Клепаков! Разберись! — крикнул лейтенант.
Клепанов, высокий кряжистый солдат, спустился с насыпи в лесопосадку и не без труда за шиворот выволок братьев.
Гришка прижимал к животу мешок, в котором, ворочались волчата. Васюха рыдал горючими слезами:
— Он же их на шкурки пустит, дяди! Не дайте ему убивать, дяди! Он поубивает их, волчаточи-и-и-ик!
— Я нашел их, я! — кричал Гришка. — Их по закону брать и сдавать положено!
Клепанов улыбался во все лицо:
— Товарищ лейтенант, я удержать их не смогу больше. Гля, как скубаются!
Братья болтались в руках Клепанова как на вешалке. Гришка прижимал мешок к себе, исподлобья поглядывая на собак. Две овчарки рвались с поводков, повизгивая от истомы, чувствуя волчий дух.
— Не надо их сюда! Ну их к черту, а то собаки сбесятся! — сказал лейтенант, соскользнув с насыпи.
— Мои, — тихо сказал Гришка, весь сжавшись в комок, уставясь широко раскрытыми испуганными глазами на лейтенанта. — Мои, сказал! Не имеете права отбирать! Я нашел. Мои!
— Твои, твои, — миролюбиво ответил лейтенант. — Дай глянуть-то. Не видал ни разу.
Лейтенант залез в мешок и достал за холку волчонка. Высоко поднял над головой, показывая солдатам.
— Хорош, да? Во — природа!
Собаки взвыли и стали пластаться над землей, суча лапами по щебенке.
— Уберите вы его, товарищ лейтенант! — весело крикнул Клепаное. — Порвут ведь поводки! Гля, гля, как ненавидят! Оё-ёй! — Клепанов покачал головой. — Да, товарищ лейтенант: природа!
Полудохлый от голода волчонок с затянутыми в щелки, закисшими глазами висел в руке лейтенанта, оглядывая насыпь и людей на ней. Люди с любопытством смотрели на него, и только беглый сидел, опустив голову, уставившись в залитый мазутом гравий. Сигарета истлела и висела на нижней губе, потухнув. Да и сам он потух, отжил свое.
А над головами людей, венцов природы, над мордой поднятого в первый и последний раз к небесам волчонка бушевали пчелы. Гудели, проторивая там, в небесах, свой яростный, последний в этом году взяток.
