— За что же ты меня ненавидишь, малыш? — улыбается Тимур. — Если он разобьется, ты будешь в таком же положении, как и я, и он, — Тимур показывает на всех. — Это соучастие, малыш, понимаешь? Вставай, не смотри на меня так. Все равно у пивной видели: ты вместе с нами поехал. Так что не рыпайся.
Лелик встает, садится на песке, вдруг начинает плакать.
— Дрын, ну а ты че стоишь, ты же видел… Как Рыжий… Ты же видел — там воды по пояс. Разобьется он.
Подходит Лена.
— Что такое? — испуганно спрашивает она. — Что случилось?
Лелик кидается к ней.
— Лен, ну хоть ты скажи им… — потом машет рукой, отходит, садится на песок.
— Что случилось, Володя? — говорит Лена.
— Ничего! Сейчас поедем!
— Что случилось, спрашиваю?
— Ну, прыгает он, прыгает! — кричит ей Лелик, показывая на бык. — Разобьется он! Там в пяти метрах около быка воды нет! А они послали его! Концерты для этого устраивают!
Повисает молчание.
— Дрын! — вдруг кричит Лелик и бросается к другу. — Почему ты молчишь?! Скажи им. Ты же сильный, дубина!
— Ну ладно, ну че ты… — бубнит тот. — Да не разобьется он. Че ты…
— А если разобьется, а если разобьется?!
— Ну, скажем: сам полез, свалился!
Лелик стоит перед Дрыном, глядя ему в упор в глаза.
— Да? — и с силой бьет его по лицу. — На!
Тот хватает Лелика за руки, выворачивая их, как прутья лозы, за спину.
— Вломи ты ему, наконец! — смеется Володя. — Получил по морде от лучшего друга?
Дрын несильно бьет Лелика по шее. Тот падает в песок.
— Ты кончай это! — говорит он другу в спину. — У тебя удар, как у комара. А если я дам — так я дам…
— Прекрати сейчас же, слышишь?! — подходит Лена к Володе. — Ты что, сесть хочешь?
— Ну ладно, ладно, ладно!.. Погоди! Прыгнет, и поедем! — не оборачивается Володя.
— Мам, а что будет, а? — прижимается Оленька к Лене, одетой в цветастый летний сарафан.
— Прекрати сейчас же, слышишь?
— Да слышу, что я, глухой?
— Ну что вы за люди такие?! — громче говорит Лена. — Неужели вам его не жалко?
— Кому — им? Жалко? — кричит Лелик. — Жалко у пчелки!
Лена прикладывает ко рту ладони, кричит:
— Филя-а-а-а! Не прыгай! Не прыгай!
«Гай-гай-гай!» — несется эхо над песками, рекой, над мостом.
— Ну тогда я пойду туда и стащу его! — говорит Лена.
Володя берет ее за руку, останавливает.
— Пусти, — говорит Лена.
Володя держит.
— Пусти, я сказала!
Володя не отпускает руку, вглядываясь против солнца на верхушку быка.
— Что это значит? Я же тебе сказала — пусти! Слышишь?
— Слышу. Сейчас поедем. Прыгнет, и поедем. Я так хочу.
— А еще чего ты хочешь? А?
— Хочу, чтобы ты заткнулась.
Рука Володи держит ее за запястье. Кисть у Лены посинела.
— Пусти, больно! — выворачивается Лена. — Пусти!
Филипыч уже появился на верхней площадке быка.
— Не прыгай! — кричит Лена.
«Гай-гай-гай!» — несется эхо над пляжем, над лесом, и только стрижи, пугаясь, вспарывают душный воздух.
— Мама, мамочка! — хныкает Оленька, прижимаясь к ней.
— Да что же это такое?! Ну чего вы истерику устраиваете! — не выдерживает Тимур. — Вы посмотрите лучше, какая красота! Солнце! На фоне его фигура! Такого, может быть, не увидишь никогда! За это, кстати, деньги большие надо платить! А мы так, задаром, можно сказать, за бутылку водки.
— Все. Я поехал, — размазывая слезы по лицу, встает с песка Лелик. — Можете хоть убить меня, но я не буду смотреть.
— Постой, Лелик, — останавливает его Дрын. — Вместе поедем, че ты?
— Убери руку, сука, — истошно вопит Лелик. — Видеть тебя не могу, холуй!
Он выворачивается и быстро идет к мотоциклу. Он на ходу хватает с песка рубаху, начинает ее натягивать, потом, не останавливаясь, втискивается в штаны. Начинает заводить мотоцикл, но у него ничего не получается. Мотоцикл глохнет.
— На правой нагорело… — смотрит ему в спину Дрын. — Свечу прочистить надо… Или заменить…
«Интересно, смог бы или нет? — думает солдат, глядя в бинокль на Филипыча, который стоит совсем рядом на площадке старого быка. — Смог бы или нет? Ин-те-рес-но… Два года простоять на мосту и…»
— Давай! Дава-а-а-ай! — доносится до него голос Володи.
«Вайвай-вайвай-вайвай!» — бьется эхо о железные фермы моста, возвращаясь обратно.
«…И ни разу не выстрелить, — думает солдат. — Смех, да и только! Нечего будет дома рассказать!»