Гремит гром, раскатываясь далеко, на многие десятки километров, напоминая, предупреждая людей о серьезном и важном.
— Вставай, — говорит Лелик, стоя над Филипычем. — Поехали.
Мотоцикл наполовину лежит в воде, наполовину на берегу. Филипыч лежит без движения, потом садится, смотрит в мутную воду, которая несется перед глазами вниз, под мост. Лелик садится рядом. Тоже смотрит в воду. По воде несутся листья, трава, пена. У противоположного обрывистого берега в омуте закрутило огромное бревно. Они смотрят на это бревно.
Стрижи летают над водой, далеко в лесу стучит дятел. Солдат выходит из своей будки. Он немного вздремнул под шум дождя. Тело его затекло, он приседает, машет руками, разминая члены.
«Хорошо!» — думает солдат, оглядывая умытую землю.
— Ха-ра-шо-о-о-о-о-о-о! — кричит он во всю силу своих легких, выпятив грудь колесом.
«О-о-о-о-о-о-о-о!» — бьется эхо между мокрыми фермами моста.
Отстранение
Приезжала Юля обыкновенно поздно ночью, но Алик ее никогда не встречал. Так повелось, что работал он по ночам, а она приезжала и мешала. Ему это не нравилось. Он запрещал ей ездить в электричках позже десяти вечера, но она его не слушала. Раньше ей было приятно тихо войти и смотреть, как он, сидя к двери спиной, курит, глядя в окно, за которым железнодорожные пути освещаются тусклым светом лампочек и фонарей. Юле непонятно было, как она целый вечер и ночь будет находиться в Райцентре, когда он здесь, на Узловой. Что для нее эти два с половиной часа в электричке?! Каких-то два с половиной часа! А если удастся успеть на скорый поезд, то на полчаса меньше. И какая ей разница, что там за окном — день или ночь! Главное, что впереди у них вместе целых два дня и три ночи: приезжала она в пятницу вечером, а уезжала в понедельник утром.
Хуже всего было зимой. Они с Аликом купили ей шубу, а зимних сапог найти не смогли. Вернее, их было много, сапог, но каких! Юля не могла носить уродливые вещи. Найти красивые стоило трудов. Как-то осенью, в один из ее приездов, они случайно зашли в комиссионный магазин, и там стояли желто-бордовые сапоги по последней моде. Они сразу же Алику понравились, а она отказалась их примерять. И осталась на целую зиму без сапог. Это вечное ее чувство независимости! Она никогда не позволяла ему делать ей дорогие подарки. Она всегда знала, что заработанных денег ему хватает едва-едва. Квитанции полученных переводов от мамы лежали в его столе внушительной стопочкой, перетянутые черной резинкой. Он утверждал, что отдаст деньги все сразу, как только заработает опять же сразу и непременно много. Она никогда не брала у него денег. Это ее чувство максимализма! Каждый раз, если ей казалось, что что-то не так, переубедить ее было невозможно. Принципиальность и честность ее были непогрешимыми. До смешного, до глупого непогрешимы, считал Алик. Поэтому и только поэтому она попала в Райцентр. В то время когда перед распределением все рвали и метали, пытаясь правдами и неправдами зацепиться на Узловой, она ничего не делала. И не потому, что была тупа и ленива. Наоборот. У нее был хороший диплом. Устроиться по своей специальности «конструирование и проектирование тканей» на Узловой, на фабрике, в каком-нибудь КБ, она могла без особых трудов. Для этого ей надо было сделать прописку. И все упиралось в это «сделать». Юля не хотела ничего «делать». Для всех на факультете так и осталось навсегда загадкой, как с таким дипломом и с такими внешними данными можно согласиться на какую-то занюханную фабрику в Райцентре. Что она хотела этим доказать? Кому и зачем?! Но она уехала и вот уже третий год работает там, приезжает на Узловую в пятницу поздно вечером и уезжает в понедельник утром, первой электричкой. И опаздывает на работу каждый понедельник, на час, а то и больше. И остается позже всех вечером, опять же на этот час, и делает то, что должна была сделать утром. Ей идут навстречу, входят в ее положение.
Оба они давным-давно понимают, что продолжаться так больше не может, нужна реальная основа, необходима твердая почва. Нужно что-то делать, а они словно стоят перед какой-то волшебной дверью и не входят в нее. Но почему же? Ведь нет никакой тайны: надо просто войти. И стать счастливыми. Вместе. Но они топчутся перед этой несуществующей дверью, а время уходит, уходит… И жизнь незаметно для них двоих превращается в какое-то бессмысленное ожидание: когда же наконец произойдет это? А что такое это и как оно будет выглядеть, ни он, ни она не знают.
Она оправдывает себя тем, что мужчина должен всегда и везде проявлять инициативу, а он говорит, что инициатива инициативе рознь и не надо путать божий дар с яичницей. На любой ее повод завести серьезный разговор об их будущем он отвечает пространными умозаключениями и подтверждает правоту своих мыслей высказываниями великих людей, приводит примеры из истории и даже медицины.